Русские американцы

 

ДАВИД БУРЛЮК –

ОТЕЦ РУССКОГО ФУТУРИЗМА

 

                                                                                                 Мой действительный учитель, Бурлюк сделал меня поэтом.                                                                                                                                                                                                                            В. Маяковский

20 февраля 1909 года в парижской газете «Фигаро» появился документ,                         положивший начало новому художественному движению «футуризм» (от латинского «футурум» – «будущее»). «Манифест футуризма» – так назывался документ, и его автор, итальянский писатель и поэт Томмазо Маринетти провозгласил культ будущего и разрушение прошлого. «Гоночная машина, капот которой, как огнедышащие змеи, украшают большие трубы; ревущая машина, мотор которой работает, как на крупной картечи, – она прекраснее, чем статуя Ники Самофракийской».

На фоне изменяющей мир техники и растущей индустриализации футуризм и подобные ему течения были подхвачены во многих европейских странах, в том числе и в России. Признанным «отцом русского футуризма» был поэт и художник Давид Бурлюк.

Его библейское имя наводит на мысль о принадлежности к «избранному народу», но в нем не было ни капли еврейской крови. Давид Давидович Бурлюк родился 21 июля 1882 года на хуторе Семиротовка Харьковской губернии России (ныне село Семиротовка Сумской области Украины). Его отец Давид Федорович Бурлюк, агроном-самоучка, происходил из запорожских казаков, а мать Людмила Иосифовна Михневич была родом из Белоруссии. У Давида было два младших брата и три сестры – Владимир, Николай, Людмила, Марианна и Надежда, и еще в детстве Николай выстрелом из игрушечной пушки лишил Давида левого глаза. Стеклянный глаз на всю жизнь стал особым атрибутом имиджа Давида Бурлюка.

Отец Давида служил управляющим то в одном, то в другом барском поместье, семье часто приходилось менять место жительства, и Давид учился в гимназиях в Сумах, Тамбове, Твери. Рисовать он любил с детства и после окончания гимназии поступил в Казанскую, а затем в Одесскую художественные школы.

В 1902 году после неудачной попытки поступить в петербургскую Академию художеств он уехал в Мюнхен и два года учился в Королевской академии у Вильгельма фон Дица (Wilhelm von Diez) и в частной художественной школе Антона Ажбе (Anton Azhbe), который называл его «прекрасной дикой степной лошадью». Затем он оказался в Париже, где поступил в школу-ателье Фернана Кормона (Fernand Cormon), известного художника, у которого в свое время учились Анри Тулуз-Лотрек, Винсент ван Гог, а также многие русские художники, в том числе Виктор Борисов-Мусатов и Николай Рерих.

В 1907 году Бурлюк вернулся в Россию и поселился в имении графа Мордвинова Чернянка (ныне село в Херсонской области Украины) – там работал управляющим его отец Давид Федорович, но, зараженный идеями нового французского искусства, он устремился в Москву, где примкнул к группе молодых художников, разделявших его искания. 17 декабря 1907 года в новом здании Строгановского училища группа «Венок» открыла выставку «Стефанус» («венок» по-гречески), в которой вместе с многими «авангардистами» участвовали Давид, Владимир и Людмила Бурлюки.

Выставка произвела далеко не однозначное, скорее неприязненное впечатление на публику и критику: «Что сказали бы вы, если бы вас попросили восторгаться венком, в котором были две-три незабудки, один анютин глазок, а все остальное состояло из вялой крапивы и смятой, плохо сработанной искусственной белены? А такое впечатление производит выставка “Венок”». Особенно досталоь Бурлюкам: «Никогда еще мертвая, холодная и тупая техничность не выступала так обнаженно в русской живописи, как теперь в работах семьи Бурлюк. Здесь брошено все: душа, природа, вечные задачи искусства, здесь все принесено в жертву новому приему кисти, новой форме и группировке мазков».

Были, однако, люди, которые видели в этих «странных» произведениях «горячий протест против устарелых, застывших форм. Все это нужно, нужно, как сквозной ветер. Все это, как ветер, пролетит и исчезнет, но очистит воздух».

После Москвы выставка была показана в Киеве под названием «Звено». На ней посетителям раздавалась листовка с декларацией  Давида Бурлюка «Голос импрессиониста в защиту живописи». В ней автор объявлял, что «мякинный дух Репина отпускает, лапоть передвижничества теряет свою видимую силу». «Венок-Стефанус» побывал в Петербурге, Херсоне и других городах империи.

В 1908 году Давид Бурлюк при поддержке братьев предложил организовать литературно-художественную группу со штаб-квартирой в Чернянке. Предложение было с энтузиазмом встречено «авангардистами» – друзьями и знакомыми Бурлюков. Поэт Бенедикт Лившиц назвал новую группу «Гилеей» – так называл когда-то местность, где находится Чернянка, древнегреческий «отец истории» Геродот. В «Гилею», помимо Бурлюков и Лившица, в разное время входили поэты Василий Каменский, Алексей Кручёных, Елена Гуро, Велимир Хлебников. Все они, кроме Лившица и Хлебникова, были еще и талантливыми художниками, исповедовавшими   кубофутуризм – направление в искусстве, стремившееся соединить принципы кубизма (разложение предмета на составляющие структуры) и футуризма (развитие предмета во времени). Велимир Хлебников, не признававший «иностранщины» в языке, назвал новоиспеченных футуристов «будетлянами», и это слово навсегда соединилось с гилейцами.

В апреле 1910 года в Петербурге вышла в свет небольшая книга, вызвавшая настоящий скандал среди читающей публики. Эпатирующими были и внешний вид издания, и его название «Садок судей», придуманное Велимиром Хлебниковым. Среди авторов сборника были Давид и Николай Бурлюки, иллюстрации выполнил Владимир Бурлюк – он учился с Давидом в Мюнхене и Париже. Книга была напечатана на обоях, и Давид Бурлюк разъяснял: «Под обоями у вас клопы да тараканы водились, пусть живут теперь на них молодые, юные, бодрые стихи наши». Это была первая книга русских футуристов, хотя слово «футуризм» в ней еще не употреблялось.


В 1913 году к «Гилее» присоединился Владимир Маяковский. Он познакомился с Давидом Бурлюком еще в 1911 году, когда оба поступили в Московское училище живописи, ваяния и зодчества (МУЖВЗ). «В училище появился Бурлюк. Вид наглый. Лорнетка. Сюртук. Ходит напевая. Я стал задирать. Почти задрались... Благородное собрание. Концерт. Рахманинов. Остров мертвых. Бежал от невыносимой мелодизированной скуки. Через минуту и Бурлюк. Расхохотались друг в друга. Вышли шляться вместе... Днем у меня вышло стихотворение... Читаю строки Бурлюку. Прибавляю – это один мой знакомый. Давид остановился. Осмотрел меня. Рявкнул: "Да это же ж вы сами написали! Да вы же ж гениальный поэт!" Применение ко мне такого грандиозного и незаслуженного эпитета обрадовало меня. Я весь ушел в стихи. В этот вечер совершенно неожиданно я стал поэтом»   (В. Маяковский. «Я – сам»).


Семья Бурлюков некоторое время жила на хуторе Линевка под Симбирском (ныне Ульяновский район Ульяновской области) у друга Давида Федоровича, управляющего имениями графини Остен-Сакен Никифора Еленевского. Там и познакомился юный Давид Бурлюк с Марусей, дочерью Еленевского:

«В то время мне было 17 лет, и я рисовал индийскими чернилами этюды на природе, на берегу Волги. Маленькая девочка с большими раскосыми глазами, в белом платье, с золотыми кудрями на ее круглой головке стояла около меня. Я был занят изображением ствола старой березы у стены романтического дворца. “Мне нравится ваш рисунок, – сказала она. – Он очень естественный”. Березка, маленькая девочка, с отражением неба в ее облике, опущенный взгляд, запечатлены навечно, как сон моего детства – Алисы в стране чудес. В 1909 году мы встретились вновь. Теперь я уже писал портрет “Моей дорогой Маруси” на большом холсте, на фоне цветов и камней крымского берега. Жизнь была против нас. Маруся занималась музыкой в Московской консерватории, я учился в Одесской художественной школе. И только в 1911 году, когда я приехал в Москву, мы встретились вновь, и наша жизнь и наши сердца стали все больше и больше прилипать к друг другу в неразрывной цепи любви. Мы больше не могли жить друг без друга, и 26 марта 1912 года мы поженились в Москве».

Моложе его на 12 лет, Мария Никифоровна была его верным другом и помощником всю их совместную жизнь. Ей он посвящал стихи и написал огромное количество ее портретов. У них родилось двое сыновей – Давид и Никифор.

18 декабря 1912 года вышел сборник кубофутуристов «Пощечина общественному вкусу» со стихами Велимира Хлебникова, Владимира Маяковского (первые напечатанные стихотворения), Давида Бурлюка, Василия Каменского, Бенедикта Лившица. К сборнику прилагался Манифест, в котором призывалось «бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности».

В 1913 году «будетляне» Бурлюк, Маяковский и Каменский отправились по городам России с целью «утверждения российского футуризма»:

                                                                                   Каждый молод, молод, молод, 
                                                                                   В животе чертовский голод. 
                                                                                   Так идите же за мной… 
                                                                                   За моей спиной 
                                                                                   Я бросаю гордый клич, 
                                                                                   Этот краткий спич!                                                                                                                                                                                                                    Д. Бурлюк, 1913 г.

Их выступления, как правило, сопровождались скандалами, что крайне раздражало руководство МУЖВЗ, и 21 февраля 1914 года Бурлюка и Маяковского исключили из училища.


Разразившаяся война погубила двух братьев Давида: Владимир был призван в армию в 1916 году, дослужился до лейтенанта и погиб на фронте в Салониках, Греция, в 1917 году, Николай после школы прапорщиков служил на Румынском фронте и в 1920 году был расстрелян в Херсоне по приговору «тройки» как бывший офицер,  «который в любой момент своё оружие может поднять для подавления власти рабочих и крестьян». 

Давид призыву не подлежал из-за отсутствия глаза. Он жил в Москве, сотрудничал в газетах, писал картины. Весной 1915 года он с семьей обосновался в селе Иглино Уфимской губернии, где находилось поместье его жены. Занимался поставками сена в в русскую армию, за что получил грамоту, и творил. За два года он успел создать около двухсот полотен, которые вошли в классику русского и мирового авангарда.

   В 1917 году Бурлюк едет в Москву. Февральскую революцию он встретил таким символическим поступком: вышел на Кузнецкий мост и стал прибивать гвоздями к стенам свои картины, которые, конечно, погибли.

Октябрьскую революцию Бурлюк приветствовал, как и все художники-«леваки». Он посвятил ей картину-коллаж «Революция».

В 1918 году он издал в Москве первую «Газету футуристов», но жить в холодной и голодной столице было тяжело, и он с семьей вернулся в Иглино.

Осенью того же года, оставив семью в родовом имении, Бурлюк отправился в поездку по Уралу, Сибири и Дальнему Востоку. По пути он читал лекции, организовывал поэтические концерты и выставки. В июне 1919 года он добрался до Владивостока, разведал обстановку и, подзаработав кое-какие средства, поспешил к семье, которая к этому времени уже оказалась в обстановке голода и разрухи. 27 июля в переполненной теплушке он с семьей отправился назад к Тихому океану.

Почти в конце пути Бурлюк заболел тифом. Когда положение стало критическим, семья вынуждена была остановиться в Никольск-Уссурийском и снять там квартиру. Все, что Бурлюк заработал в пути, ушло на лечение, питание и жилье. Едва поправившись, он сразу начал читать лекции и даже устроил выставку, продав несколько картин. Осенью 1919 года семья достигла Владивостока.

В это время Владивосток был, по словам местного репортера, пристанищем «целой армии деятелей всех видов искусства и течений, которые со всех концов волею судеб причалили к берегам Великого океана». Бурлюк, еще не оправившийся полностью от болезни, не сразу включился в бурлящую творческую жизнь города. Помогла случайная встреча на улице с поэтом Николаем Асеевым, московским знакомым по футуристическим выступлениям. Асеев ввел его в литературно-художественное объединение «Творчество», которое издавало свой журнал. В нем и в других местных журналах Бурлюк публиковал статьи о футуризме, воспоминания о встречах с писателями, поэтами, художниками, переводы стихов современных ему европейских поэтов. Он устраивал всевозможные конкурсы, выставки, лекции, и эта деятельность принесла ему большую популярность.

В том же 1919 году в городе открылся театр-кабаре «Би-Ба-Бо» по примеру аналогичного театра в Петербурге. (Бибабо – простейшая кукла, состоящая из головы и платья в виде перчатки). Бурлюк стал директором театра, получая фантастическую по тем временам зарплату в 60 тысяч рублей. Театр был своего рода клубом местной интеллигенции и пользовался большим успехом у публики.

Давид Бурлюк оставался неожиданным в своем поведении и решениях. О такой его «неожиданности» рассказал Асеев. «Однажды Бурлюк решил устроить выставку своих картин. Сняли зал, развесили полотна, навели последний лоск, заперли помещение и ушли ночевать в гостиницу. Как полагается, по городу висели афиши, все шло гладко. Но мрачный Бурлюк расхаживая по номеру, бормотал себе под нос: “Не пойдут!” 
На возражения он не успокоился: “Не пойдут. В первый день несколько человек придет, и все... Прогорим! Надо что-то придумать”. Подумав, он взял натянутый на подрамник чистый холст, вытащил из-под кровати свой несвежий носок и прикрепил его в центре холста. Отставил, полюбовался и удовлетворенно сказал: “Вот. Теперь хорошо!” 
“Что вы делаете, Додя! (уменьшительно-ласкательное имя Давида)” –
воскликнул Асеев. “Коля, вы ничего не поняли, – безапелляционно заявил Бурлюк. – Это будет гвоздь выставки. У этого носка будет давка. О нем станут писать газеты. На выставку придет весь город. Здесь будут толпиться зрители и гадать, что хотел этим сказать художник”. Действительно, все так и было, как предвидел Бурлюк».

Зима – весна 1920 года была сложным периодом жизни Владивостока. 31 января под натиском партизан была свергнута власть «верховного правителя России» адмирала Колчака, 4 – 5 апреля японцы оккупировали город под восторженные крики многочисленного японского населения. Бурлюк в тревоге за семью твердо решил, что оставаться в России опасно. Он мечтал попасть в Америку, но в то время это было сложно: Соединенные Штаты боялись проникновения в страну левых настроений и отсеивали неблагонадежных эмигрантов. Оставался промежуточный вариант – Япония, и в конце сентября Бурлюк, продав свои картины и выручив необходимые деньги, эмигрировал в Японию, временно оставив свое семейство в неспокойном Владивостоке. 

Ему было 38 лет, немало для того, чтобы все начинать заново, да еще в чужой стране, но многолетний опыт работы с публикой, блестящие организаторские способности и владение кистью и карандашом помогли ему и на чужбине. Уже 14 октября в Токио была организована «Первая выставка русской живописи в Японии». Кроме своих картин, Бурлюк выставил взятые из личной коллекции картины В. Каменского, К. Малевича, В. Татлина. Выставка пользовалась большим успехом и принесла приличный доход. В ноябре Бурлюк продал достаточно картин для того, чтобы послать жене во Владивосток необходимую сумму денег на билеты, и в конце 1920 года семья прибыла в Японию.

Почти сразу после успеха в Токио русская выставка побывала в Осака и Киото, где также вызвала большой интерес. Практически весь период жизни художника в Японии выставки следовали одна за другой. Деятели многих общественных организаций постоянно приглашали Бурлюка на диспут или лекцию, а частные лица просили написать портрет или продать картину. Одним из них был коммерсант Судзуси Маримото, который пригласил Бурлюка погостить в Кобэ и написать семейный портрет. В гостях у хлебосольного хозяина семья Бурлюков пробыла целый год, и художник написал групповой «Портрет семьи Маримото», максимально приближенный к реализму, но с явными признакми «японскости»: некоторая идеализация персонажей, плоскостная композиция, застывшая статичность фигур. Еше более «японским» является графический цикл «Гора Фудзи», созданный художником после восхождения на священную для японцев гору. На одном из листов цикла, выполненном в традиционной для Востока форме вертикального свитка, представлен поэтичный пейзаж с тающим в дымке силуэтом Фудзи.

Несмотря на интенсивные занятия живописью, обилие мероприятий и встреч, Бурлюк выкраивал время для литературной работы. Рассказ о первых японских впечатлениях он переслал во Владивосток, в газету «Голос родины». Он писал о достопримечательностях Японии, о восхождении на Фудзи, о быте и жизни японцев, об особенностях японского искусства.

В августе 1922 г. Бурлюк получил заветную визу и с семьей отбыл в США, обосновавшись в Нью-Йорке. Переехав, Бурлюк не утратил связи с Японией: после произошедшего в 1923 году разрушительного землетрясения, практически полностью уничтожившего Токио и Йокогаму, он организовал в Нью-Йорке благотворительную выставку-продажу своих работ.

         Первая квартира, в которой поселились Бурлюки, находилась в нью-йоркском Бронксе, бывшим тогда благополучным еврейским районом. В марте 1923 года Бурлюк устроился на работу в газету «Русский голос» просоветской направленности и проработал там до 1940 года.

Для Бурлюка решение работать в газете было нелегким. Необходимо было расстаться со свободой, к которой он стремился всю жизнь. Работать нужно было ежедневно с 8 утра до 8.30 вечера. Ему приходилось сидеть в маленькой, наполненной людьми, пыльной комнатушке дома в нижнем Манхэттене. Добираться из Бронкса было далеко, у него уходило много времени на транспорт. Маруся, отправив детей в школу, приезжала к нему в офис, садилась позади него и помогала корректировать тексты. Поначалу он публиковал обзоры советских газет, затем создал свою литературную страничку, выходившую по четвергам. Там он печатал и комментировал небольшие рассказы, стихи русских авторов, живущих в Америке, свои стихи и рассказы, информацию о литературной жизни в России.

С 18 по 29 марта 1924 года состоялась первая персональная выставка Давида Бурлюка в США. На выставке были представлены 34 работы. Вспоминая о том времени, Бурлюк любил рассказывать, как он собирался на свою выставку. У него оставались последние десять центов, он не мог воспользоваться транспортом и должен был идти пешком. Через два часа по окончании выставки он опять шел пешком, но теперь он «летел»: он возвращался домой с чеком на 750 долларов.

30 июля 1925 года в Нью-Йорк прибыл Владимр Маяковский. По воспоминаниям Марии Никифоровны, еще в гостинице Владимир Владимирович сказал советским представителям:

– Соедините меня, пожалуйста, с Бурлюком. Не знаю, как здесь с телефонами обращаться...

Маяковскому передали трубку. Сдерживая волнение, он пробасил быстро и громко:

– Додик, я здесь! Приезжай в гостиницу... С Марусей!

Встречались они почти каждый день. 9-го августа 1925 года, Давид и Маруся Бурлюки устроили у себя на квартире обед – знакомство с гостем молодых поэтов Нью-Йорка, писавших на русском языке.

Давид постоянно сопровождал Маяковского, не знавшего английского языка. Он организовывал его выступления, лекции, и можно предположить, что приглашение поэта на коктейль-прием у адвоката Чарльза Рехта состоялось не без его помощи. Именно там произошла встреча Маяковского с Элли Джонс – Елизаветой Петровной Зиберт, родившейся в уральской деревне и вышедшей замуж за английского бухгалтера Джорджа Джонса, который увез ее из России сначала в Лондон, а затем в Нью-Йорк.

Элли было чуть больше двадцати, она была очень красива: стройная фигурка, огромные голубые глаза, и Маяковский был сражен. Сначала их отношения были чисто утилитарными: она была переводчиком при нем, но потом пришла взаимная любовь, и ее результатом стала единственная дочь поэта Патрисия, о рождении которой он узнал уже на родине.


Когда Маяковский, Бурлюк и Элли посетили еврейский рабочий лагерь «Нит гедайге» («Не унывай» на идиш), была дождливая погода, и троица укрылась в палатке. Там оба поэта-художника нарисовали портреты Элли.

 На память о своем пребывании в Нью-Йорке Маяковский изобразил Бурлюка, а Бурлюк оформил и издал три книги стихов поэта.

Однако материальное положение семьи оставалось тяжелым. Зарплаты Бурлюка едва хватало на оплату жилья и пропитание. Положение еще более ухудшилось после несчастного случая: 9 февраля 1926 года, развешивая картины на художественной выставке, Давид упал с высокой лестницы и повредил плечо так, что не мог работать правой рукой. В ход пошло умение Маруси вышивать: в одном из магазинов она получила заказ на отделку платьев вышивкой русским крестом. Платили мало, Марусе приходилось работать допоздна, часто до глубокой ночи. Помимо этой работы, она должна была готовить детей в школу, варить еду для всей семьи. И в этот трудный для семьи период Бурлюк получает неожиданный заказ: художница Луиза Бромбах (Louise Brombach), которой нравились работы художника, попросила написать ее портрет и предложила за работу 100 долларов. Бурлюк обнаружил, что сидя, поддерживая правую руку левой, он медленно, с болью, но может работать. Через два месяца по завершении портрета, Бурлюк понял, что результат не только вполне удовлетворил заказчицу, но и что вновь может держать в руке кисть.

В это время Бурлюки познакомились с Альбертиной Раш, женой будущего знаменитого композитора Дмитрия Тёмкина, который в то время был   пианистом, аккомпаниатором своей жены – балерины. Альбертина, очарованная красотой Марусиной вышивки, уговорила ее оставить магазин и брать прямые заказы. Сама она заказала для себя несколько платьев с вышивкой русским крестом. Маруся получила также заказы от подруг Альбертины. Черная полоса в жизни Бурлюков постепенно прошла. Маруся обнаружила, что за два с половиной года смогла отложить более двух тысяч долларов. Такой поворот событий помог семье Бурлюков осуществить давнюю мечту – создать «издательский дом», и вскоре стали выходить из печати книги со стихами, воспоминаниями, статьями и рисунками Давида Бурлюка, на обложке которых было указано: «Издание Марии Никифоровны Бурлюк».

В этом издании в 1928 году вышла книга Бурлюка «Десятый Октябрь» – панегирик Октябрьской революции и Советскому Союзу. В ней то и дело встречаются такого рода «перлы»:

                                                         Октябрь встречаем с хлебом солью,                                                                                                                                                                           Где пролетарский каравай,                                                                                                                                                                                         Там соль вселенския застольной                                                                                                                                                                               Сам Ленин – вождь рабочих стай!

В 1929 году Бурлюки переехали из Бронкса в Манхэттен на 10-ю улицу в районе 2-й авеню в Ист-Виллидже. В расположенном неподалеку парке Вашингтон-сквер (Washington Square) Бурлюк организовывал выставки на открытом воздухе, основной целью которых было дать возможность заработать молодым художникам.

На новом месте Бурлюки долго не прожили: плата за квартиру была слишком высокой. Через два года они переехали в небольшую квартиру в доме на углу 40-й улицы и 7-й Авеню. Жили они в неотапливаемой квартире, и несмотря на относительно низкую плату, не всегда удавалось вовремя ее внести. После очередной задержки платежа владелец квартиры порекомендовал Бурлюкам найти более доступное жилье, и они перебрались в район парка Томпкинс-сквер (Tompkins Square). Переезд оказался очень своевременным – спустя месяц в их прежнем доме случился большой пожар, в котором погибли девять человек, причём четверо   – в бывшей квартире Бурлюков.

В новой квартире у Бурлюков побывал Джордж Гершвин и купил несколько работ.

В 1930 году Маруся и Давид Бурлюки начали издавать журнал “Color & Rhyme” («Цвет и рифма») на английском и русском языках общим тиражом 1000 экземпляров. Кроме статей об искусстве, они публиковали стихи Давида и своих друзей, рассказы о людях творчества, о встречах с деятелями науки и с другими замечательными людьми своего времени. Публикации в журнале сопровождались рисунками, фотографиями, репродукциями картин.

В феврале 1940 года Бурлюк окончательно оставил работу в газете «Русский голос», и они с Марусей решили, что теперь он будет заниматься только живописью. Этому способствовало еще одно долгожданное событие: в октябре 1941 года они приобрели небольшой дом, расположенный на берегу океана, в Хэмптон Бейз (Hampton Bays) в Лонг-Айленде, около Нью-Йорка. Бурлюк добился того, о чём он всегда мечтал – иметь собственное жилье, где могла бы собираться вся семья и многочисленные друзья Бурлюков, где он мог быть окружён картинами и книгами.

Как только Бурлюки переселились в Хэмптон Бейз, они сразу же отправились на поиск церкви, в которой семья могла бы находить духовный приют, а кроме того, они стремились скорее влиться в местную общину. Такую епископальную церковь Бурлюки нашли в получасе ходьбы от дома и каждое воскресенье, в любую погоду пешком добирались до церкви и не пропускали ни одной службы, за исключением двух-трех месяцев в году, когда отправлялись в длительное путешествие.

Как когда-то в России при активном участии Бурлюка возникла группа «Гилея», так и в Америке вокруг него сформировалась группа художников, которую назвали «Хэмптон Бейз» — в нее, в частности, вошли братья-близнецы Рафаэль и Мозес Сойеры (Raphael, Moses Soyer), Николай Циковский (Cikovsky), Аршил Горки (Arshile Gorky).

Однако жить в новом доме в Хэмптон Бейз в зимние месяцы было слишком холодно. Позже Бурлюки перестроили дом, а пока, в 1946 году, они купили дом в Бруклине, в котором жили зимой.

Бурлюки были заядлыми путешественниками. Еще до покупки дома они приобрели машину и отправились в свою первую большую автомобильную поездку во Флориду, Новый Орлеан и дальше через Техас к горячим источникам в Нью-Мексико – Бурлюку нужно было подлечить хронический ревматизм. Когда же наступило долгожданное признание и материальное благополучие­ – работы начали приобретать известные коллекционеры и такие музеи, как Метрополитен, Уитни, Бруклинский, Бостонский, путешествия стали регулярными.

Осенью 1949 года Бурлюки отправились в свое первое зарубежное путешествие. Почти полгода они пробыли во Франции, побывали в местах, где жили и творили великие французские художники Ренуар, Сезанн, Тулуз-Лотрек и, конечно, любимый Ван Гог. Затем путешествия последовали одно за другим: Португалия, Африка, Италия, Куба, Скандинавия и в 1956 году первая поездка в СССР.


Это пребывание на родине стало самым волнующим событием. Бурлюки были почетными гостями Союза писателей России, взявшего на себя все расходы по их пребыванию: проживание в люксовом номере гостиницы «Москва», билеты в театры и музеи, полет в Крым. Радостными, полными воспоминаний были встречи со старыми, в прямом и переносном смысле, друзьями и знакомыми: Асеевым, Фальком, Коненковым, Эренбургом... И, конечно, впечатляющие встречи со всем, что связано с Маяковским.


Все время пребывания в Москве Бурлюки общались с Лилей Юрьевной Брик. Они побывали в ее квартире, где все посвящено памяти Маяковского. Давид Давидович нарисовал акварельный портрет хозяйки.

Незабываемым стало посещение музея Маяковского. Мария Никифоровна расплакалась, увидев посмертную маску поэта. В лекции, с которой Бурлюк выступил в музее через два дня после первого посещения, он сказал: «Теперь все интересуются Маяковским, иногда для своей выгоды. Сорок пять лет тому назад было все по-другому. В то время бедный юноша сильно нуждался в помощи, и я помог ему выжить. Сейчас я очень счастлив иметь возможность ви- деть вместе с госпожой Бурлюк славу Маяковского».

По возвращении из России Бурлюк опубликовал отчет о поездке в своем журнале “Color & Rhyme”. Он сравнивал Советский Союз с дореволюционной Россией, и это сравнение было несомненно в пользу нового государства. Особенно его впечатлил уровень образования: «Все читают – постоянно, подобно эпидемии. Интерес к чтению необыкновенный. Я видел девушку, ведущую корову одной рукой, а в рукой руке она держала книгу. Шофер, который был прикомандирован к нам, все время читал, когда приходилось нас ждать».

В следующем году Бурлюки опять в дороге, на этот раз в Чехословакию, где они встретились с сестрами Давида Людмилой и Марианной и подлечились на чешских курортах. На обратном пути они ехали через Францию и в Париже посетили квартиру Луи Арагона и Эльзы Триоле. И опять главная тема воспоминаний – Маяковский: ведь Эльза – родная сестра Лили Брик – была одной из любимых женщин Маяковского.

В 1962 году Давид Давидович и Мария Никифоровна совершили кругосветное путешествие по маршруту Нью-Йорк – Флорида – Калифорния – Гавайи – остров Фиджи – Новая Зеландия – Австралия – Цейлон – Йемен – Италия – Чехословакия – Франция – Нью-Йорк, причём в Австралии Бурлюки провели два месяца, и в Брисбене была организована выставка из работ, написанных во время путешествия.

Получив приглашение и билет от Союза писателей России, в июле 1965 года они с Марусей вновь отправились в СССР. По просьбе Давида Давидовича их опять поселили в гостинице «Москва» в номер с видом на Красную площадь и Кремль: он хотел запечатлеть их на холсте. «В этом году нам выпало счастье снова побывать на родной земле в качестве почетных гостей. Мы тронуты до слез такой заботой» – сказал Бурлюк московскому журналисту. Однако этот визит не был таким успешным, как предыдущий. Бурлюку очень хотелось поменять несколько его современных работ на ранние, находящиеся в запасниках советских музеев, и он вел переговоры об этом с музеями, но ему везде отказывали. В дополнении к этому разочарованию оказалось, что купленный Союзом писателей билет был только в одном направлении. Пришлось покупать обратный билет за свои деньги.

 15 марта 1966 года в Лондоне открылась персональная ретроспективная выставка Давида Бурлюка. На открытии присутствовали Давид Давидович и Мария Никифоровна. Выставка вызвала большой интерес у лондонской публики. Много посетителей собиралось у картины «Дети Сталинграда». Англичанам была близка эта тема: многие семьи в Англии пострадали от бомбежек, обрушившихся на них во время Второй мировой войны. Картину иногда называют бурлюковской «Герникой», вспоминая знаменитое полотно Пикассо.

Давид Бурлюк скончался от сердечной недостаточности 15 января 1967 года в госпитале города Саутхемптон (Southampton) в Лонг-Айленде. Через шесть месяцев после смерти Давида скончалась Маруся Бурлюк. По завещанию обоих супругов они были кремированы, и пепел их был развеян сыновьями в океане, в бухте Нью-Йорка.

Через несколько месяцев после смерти Давид Бурлюк стал академиком: он был избран в Американскую академию искусств и литературы (American Academy of Arts and Letters).

В 2016 году в Одессе на доме, в котором когда-то жил Бурлюк, была установлена мемориальная доска.


 

 

 

 

 

 

 

 



 

Make a free website with Yola