Русские американцы

 

ЭММА ГОЛЬДМАН И АЛЕКСАНДР БЕРКМАН:

АНАРХИЯ И ЛЮБОВЬ

Они были почти ровесниками и почти земляками: Эмма Абрамовна Гольдман родилась в 1869 году в Ковно – Каунасе, Александр (Овсей) Осипович Беркман – в 1870 году в Вильне – Вильнюсе.

Эмма была нежелательным ребенком: ее отец мечтал о сыне, и рождение дочери считал еще одной своей неудачей, которых и до этого было достаточно. Жестокий от природы, он наказывал непослушную девочку кнутом, и кнут стал символом насилия на всю ее жизнь.

Когда Эмме исполнилось семь лет, Гольдманы переехали в Кенигсберг, и она поступила в начальную школу. Там она показала себя способной ученицей, не отличавшейся, правда, примерным поведением, и свободно заговорила по-немецки. Окончив школу, она хотела поступить в гимназию и даже сдала вступительные экзамены, но ее не взяли из-за отрицательной характеристики, которую дал ей учитель, раздраженный ее проказами.

В 1882 году семья Гольдманов перебралась в Санкт-Петербург, где Абрам Гольдман открывал один за другим магазины, которые тут же прогорали. Бедность заставила детей искать работу, и Эмма сначала вязала дома модные тогда шали, а затем работала на перчаточной, потом на корсетной фабриках. Она стремилась учиться, но отец-ортодокс выбрасывал в огонь ее учебники со словами: «Девочки не должны много учиться! Все, что еврейская дочь должна знать – это как приготовить фаршированную рыбу гефилте фиш, нарезать тонкой лапшу и дать мужу много детей».

Но Эмма продолжала учебу самостоятельно, а вскоре начала интересоваться политическими событиями в России, в частности, деятельностью нигилистов, ответственных за убийство императора Александра II. Она увлеклась книгой Чернышевского «Что делать», героиня которой оставалась источником вдохновения на всю жизнь Эммы.

В 1885 году ее старшая сестра Елена решила переехать в Америку к средней сестре Лене и ее мужу, и Эмма захотела уехать с ней. Отец был категорически против, но под угрозой самоубийства Эммы сдался, и 29 декабря 1885 года сестры прибыли в Нью-Йорк и поселились в Рочестере (Rochester) на севере штата. Через год к ним присоединились родители и братья.

Эмма начала работать швеей, но вскоре уволилась: шить приходилось по десять часов в день, а зарабатывала полтора доллара в неделю. Она устроилась на работу в расположенной поблизости маленькой мастерской.

На своей новой работе Эмма встретила молодого рабочего Джейкоба Кершнера, который так же, как и она, любил читать, танцевать, мечтал о путешествиях, а также испытывал неудовлетворенность однообразной работой в мастерской. После четырех месяцев знакомства они поженились в феврале 1887 года, однако в брачную ночь она обнаружила, что он был импотентом; они стали эмоционально и физически далекими. Через год они развелись, вызвав недовольство ортодоксальных родителей Эммы, которые отказали ей в жилье. Она перебралась в Нью-Хейвен (New Haven), Коннектикут, и устроилась на корсетную фабрику, но потом вернулась в Рочестер, забрала свою швейную машинку и направилась в Нью-Йорк.

В первый же день ее пребывания в городе, 15 августа 1889 года, она встретила человека, который навсегда изменил ее жизнь. Его звали Александр Беркман.

В отличие от Эммы, он (тогда его звали Овсеем) родился в богатой еврейской семье. Его отец Осип Беркман был успешным торговцем кожей, что позволило семье в 1877 году перебраться в Петербург. Там он стал Александром и поступил в гимназию, где получил классическое образование.

Убийство царя Александра II пробудило в 11-летнем мальчике интерес к радикальным идеям того времени – народничеству и нигилизму. После смерти отца в 1882 году семья продала его дело и, лишившись права жить в Петербурге, переехала в Ковно. Там Александр продолжил учебу в гимназии и даже был отличником, пока не увлекся в ущерб учебе чтением, в частности, романом Тургенева «Отцы и дети» с нигилистом Базаровым и книгой Чернышевского «Что делать?» с восхищавшим его Рахметовым. Вскоре он присоединился к группе, которая читала и обсуждала запрещенную новым царем революционную литературу, и распространял «крамолу» среди гимназистов.

Когда Александру было 18 лет, умерла его мать, и ответственность за него перешла к его дяде, который боялся, что радикализм племянника повредит благополучию семьи. Александр присоединился к брату, уезжавшему в Германию изучать медицину, и оттуда в феврале 1888 года перебрался в Нью-Йорк.

Он поселился в Нижнем Ист-сайде, еврейском квартале Нью-Йорка. Не зная языка, он готов был взяться за любую работу, и его первым занятием была расчистка улиц от снега. Вскоре он нанялся работать на трикотажной фабрике, но в силу своего воинственного характера поссорился с другими рабочими, и ему пришлось уволиться. Затем он перебрал множество работ с нищенской зарплатой и жил на несколько центов в день, часто ночуя на садовых скамейках и в подъездах домов. Родственники в России осуждали его за то, что он опозорил доброе имя своих покойных родителей, превратившись в «нищего, грязного рабочего».

Но Беркман не стыдился быть рабочим. Наоборот, он гордился своим пролетарским статусом и был счастлив «находиться в рядах созидателей мира». Тем не менее, он не избежал чувства разочарованности: покинув жестокий деспотизм России, он стремился в Америку с мечтой о равенстве и свободе, а встретился с миром переполненных трущоб, тяжести жизни, резкого контраста между бедностью и богатством – с новым миром, очень мало отличавшимся от старого.

Постыдный инцидент на площади Хеймаркет (Haymarket) в городе  Чикаго оказал наибольшее влияние на оценку Александром Беркманом американского общества. 4 мая 1886 года во время митинга рабочих под лозунгом борьбы за восьмичасовый рабочий день был совершен провоцирующий теракт. Бомбой, брошенной в полицейский отряд внедренным агентом, было убито несколько полицейских и рабочих, после чего стражи порядка открыли огонь по митингующим. Это событие послужило поводом для ареста восьми анархистов,  и по приговору суда четверо из них были повешены.

Дело чикагских анархистов, основательно освещавшееся прессой, разожгло общественный интерес к анархистам и их идеям. Анархизм, получивший первых мучеников, стал быстро распространяться, особенно среди недавно прибывших молодых иммигрантов. Еще в России Беркман прочитал в библиотеке Ковно о казни анархистов в Чикаго и шепотом спросил у соседа: «Кто такие анархисты?» «Тоже самое, что нигилисты» – ответил тот. Лишь в Америке Беркман осознал подлинное значение события. Именно Хеймаркет привел его к анархизму. Он писал, что пример чикагских анархистов стал «мощным и жизненно важным» источником вдохновения, и он всецело воспринял их философию. «Я стал анархистом и решил посвятить свою жизнь и энергию делу чикагских мучеников».

На Эмму Гольдман также повлияли события Хеймаркета. Чикагские анархисты были арестованы через четыре месяца после того, как она приехала в Рочестер, и, переживая за их судьбу, она выискивала все, что могла, о процессе. «Я поглощала каждую строчку об анархизме, – говорила она, – каждое слово об обвиняемых, их жизнях, их работе. Я читала об их героической позиции на суде и их прекрасной обороне». Их казнь потрясла ее, но она почувствовала, что нечто «прекрасное родилось в моей душе. Великий идеал, пламенная вера, намерение посвятить себя памяти моих замученных товарищей, сделать их дело своим».

Прибыв в Нью-Йорк, Эмма разыскала своих родственников, намереваясь остановиться у них, но те так достали ее своими расспросами и сочувствием по поводу ее неудавшегося замужества, что она решила искать другое жилье. Она встретилась со своим знакомым, молодым анархистом Cолотаровым, и тот сообщил ей о двух сестрах Минкиных, которые подыскивают третью девушку для совместного проживания. Для встречи с ними он привел ее в кафе Сакса (Sachs's Café), место общения радикалов, социалистов и анархистов, а также молодых еврейских писателей и поэтов.

Эмма вспоминает: «Когда мы сидели за столиком, я услышала чей-то громкий голос: “Официант, самую большую отбивную и еще чашку кофе!” “Кто этот обжора?” – спросила я у Солотарова. Тот засмеялся: “Это Александр Беркман. Он может съесть за троих, но у него редко хватает денег на много еды. Когда они есть, он съедает все припасы Сакса. Я представлю его вам”.

Мы кончили нашу еду, и несколько человек подошли к нашему столику поговорить с Солотаровым. “Обжора” доел свою отбивную и подошел к нам. Солотаров нас представил. Он был почти мальчик, не старше восемнадцати, но с мощной шеей и грудью. Подбородок был крепким и еще больше выступал из-за толстых губ. Его лицо с высоким лбом и умными глазами было почти суровым. “Решительный юноша”, – подумала я. Он обратился ко мне: “Вечером выступает Иоганн Мост. Не хотите послушать его?”

Как удивительно, думала я, что в мой самый первый день в Нью-Йорке я буду иметь шанс увидеть своими глазами и услышать зажигательную речь человека, которого пресса Рочестера изображает, как олицетворение дьявола, кровожадного демона! Я планировала посетить Моста в офисе его газеты спустя некоторое время, но эта возможность, предоставленная в такой неожиданной форме, дала мне ощущение, что что-то удивительное должно произойти, что решит весь ход моей жизни.

По дороге я была слишком погружена в свои мысли, чтобы услышать большую часть разговора, который происходил между Беркманом и сестрами Минкин. Вдруг я споткнулась и чуть не упала, но Беркман схватил мою руку и удержал меня. “Я спас вашу жизнь”, – сказал он шутя. “Я надеюсь, что смогу спасти вас когда-нибудь”, – ответила я быстро».

Иоганн Йозеф Мост (Johann Most), немецко-американский анархист, блестящий оратор, продвигал революционную стратегию «пропаганды действием»: целенаправленными убийствами представителей капитализма и власти в то время, когда такие действия могут вызвать сочувствие у населения, например, в периоды репрессий или трудовых конфликтов.

Яркое выступление Моста произвело огромное впечатление на Эмму: «Быстрое течение его речи, музыка его голоса и его сверкающее остроумие, все вместе создавало эффект, почти непреодолимый. Он потряс меня до глубины души».

На следующий день Беркман привел Эмму в редакцию газеты "Freiheit” (нем. «Свобода»), которую издавал Мост. Там состоялось их знакомство, продлившееся на многие годы.

Встречи Эммы с Беркманом продолжались. Как-то Эмма рассказала ему о своем неудавшемся замужестве и заявила: «Если я когда-нибудь еще полюблю мужчину, я отдамся ему, не связываясь с раввином или законом, и когда эта любовь умрет, я уйду без разрешения».

Ее собеседник сказал, что рад узнать об этом. «Все истинные революционеры не признавали брак и жили в свободе, и это способствовало укреплению их любви и помогало им в их общем Деле». Он рассказал ей о Софье Перовской и Андрее Желябове, которые были любовниками, работали в одной группе и вместе разработали план по убийству Александра II. После взрыва у Перовской были все шансы спастись, и ее товарищи умолял ее сделать это. Но она отказалась. Она настаивала, что разделит судьбу своих товарищей и умрет вместе с Желябовым. «Конечно, это было неправильно, – сказал Беркман, – ее любовь к Делу должна была убедить ее жить для других видов деятельности». Эмма не согласилась с ним: «Я думаю, что это не может быть неправильным, чтобы умереть с любимым за общую акцию – это красиво, это величественно». Он ответил, что она слишком романтична и сентиментальна для революционера, что задача перед ними тяжелая, и они должны стать твердыми.

«Я подумала, действительно ли он такой твердый, или просто пытается замаскировать свою нежность, которую я интуитивно почувствовала в нем. Я чувствовала, как меня тянет к нему, и хотела обнять его, но была слишком застенчива.

День кончился пылающим закатом. Радость была в моем сердце. Всю дорогу домой я пела немецкие и русские песни: “Виют витры, виют буйны...” “Это моя любимая песня, Эмма, дорогая,”– сказал он. – Могу я называть вас так, а вы будете звать меня Сашей?” Наши губы встретились в бессознательном объятьи».

Эмма устроилась на работу в мастерской, которая изготавливала шелковые пояса и разрешала работать дома. Чтобы ее многочасовая работа на швейной машинке не мешала сестрам и особенно их отцу, она переселилась в дешевую полутемную комнатку недалеко от кафе Сакса.

17 ноября 1889 года анархисты и социалисты решили провести совместный митинг, посвященный годовщине Чикагской расправы. Эмма и Саша обходили нью-йоркские профсоюзные организации, чтобы привлечь их к участию. Зал в колледже Cooper Union заполнили люди, слушавшие обличительные речи ораторов, в том числе Иоганна Моста.

Эмма: «Митинг закончился. Мы с Сашей вышли со всеми остальными. Я не могла говорить, мы шли молча. Когда мы добрались до дома, где я жила, всю меня начало трясти, как в лихорадке. Непреодолимое томление охватило меня, страстное желание отдаться Саше, чтобы найти утешение в его объятиях от страшного напряжения вечера».

Они собрали небольшую коммуну, в которую, кроме них, входили одна из сестер Минкиных Хелен и двоюродный брат Саши художник Модест (Федя) Штейн, и сняли маленькую четырехкомнатную квартиру на 42-й улице Манхэттена.

Как-то раз Федя попросил Эмму попозировать ему, и она предстала перед ним обнаженной, не чувствуя никакого стыда. В этот момент он в большом волнении признался, что любит ее, что полюбил ее с самого начала их знакомства, но не хочет, чтобы об этом знал Саша.

К ужасу Эммы, Мост запланировал ее поездку с выступлениями в Рочестере, Буффало и Кливленде перед немецкоязычными рабочими. Он энергично подбадривал ее, говоря, что она должна «сменить его, когда он уйдет».

По настоянию Моста, Эмма должна будет говорить говорить о бесполезности борьбы за восьмичасовой рабочий день, которая уже унесла жизни товарищей в Чикаго. Но даже если восьмичасовой рабочий день будет установлен, он утверждал, что от этого не было бы никакой фактической выгоды. Наоборот, это будет служить только для отвлечения масс от реальной проблемы – борьбы против капитализма, против существующей системы оплаты труда, нового общества.

Стоя в Рочестере на сцене перед аудиторией, Эмма забыла все, чему ее учил Мост. Вдруг, писала позже она, «я увидела перед собой каждый случай трех лет жизни в Рочестере, тяжесть и унизительность работы на швейной фабрике, и я начала говорить. Аудитория исчезла, сам зал исчез; я осознавала только свои слова, свою самозабвенную песню.

Я остановилась. Бурные аплодисменты накатывали на меня, люди говорили мне что-то, чего я не могла понять. Потом я услышала, как кто-то сказал совсем рядом со мной: “Это была вдохновенная речь, но что о борьбе за восьмичасовый рабочий день? Ты ничего не сказала об этом”. Я почувствовала, что меня швырнули с моей возвышенной высоты и раздавили. Досада на Моста, направившего меня на эту поездку, злость на себя, так легко поддавшуюся его влиянию, обвинение себя в том, что я обманула аудиторию, – все это кипело во мне вместе с новым открытием: я могу влиять на людей словами!»

В Буффало Эмма решила точно следовать указаниям Моста, но не находила в себе убедительных слов, которые могли бы дойти до сердец слушателей.

Суть выступления в Кливленде была той же, что в Буффало, но пожилой мужчина с изможденным лицом сказал, что люди его возраста не доживут до окончательного свержения капитализма, так почему же они должны отказаться от небольшого достижения – освободиться на два часа от ненавистной работы, иметь немного больше времени для чтения или отдыха?

Доводы рабочего показали Эмме ложность позиции Моста. Она поняла, что совершает преступление против себя и рабочих, повторяя, как попугай, его слова. Ее первый публичный опыт вылечил ее от детской веры в непогрешимость учителя и внушил необходимость самостоятельного мышления.

В Нью-Йорке друзья организовали ей пышную встречу, но когда она сказала Мосту, что пятиминутная речь старого рабочего убедила ее больше, чем все его назидательные фразы, он разразился бранью, обвинил ее в измене и заявил: «Кто не со мной, тот против меня, и не иначе!» Впрочем, он скоро остыл, и их отношения восстановились.

Осенью 1890 года Саша переехал в Нью-Хейвен (New Haven), Коннектикут, и начал работать печатником в местной газете. Эмма, Федя и обе сестры Минкины решили присоединиться к нему и вселились в небольшой домик, восстановив немного расширенную нью-йоркскую коммуну. Эмма и сестры открыли было швейную мастерскую, но бизнес шел плохо, и мастерскую пришлось закрыть. Эмма и Хелен пошли работать на корсетную фабрику, где когда-то Эмма работала после развода с Джейкобом Кершнером.

Пятеро друзей организовали клуб, в котором обсуждали социальные проблемы с местными радикалами и поддерживали связь с нью-йоркскими оппозиционерами, включая Моста, часто навещавшего их. Однако через шесть месяцев их пребывания в Нью-Хейвене коммуна начала распадаться. Федя не мог найти постоянной работы и вернулся в Нью-Йорк. Когда у Анны Минкиной появились признаки туберкулеза, Саша, давно уже ощущавший влечение к ней, отвез ее в нью-йоркский санаторий и тоже решил остаться в городе.

Что касается Хелен Минкиной, то, к общему удивлению, она и Мост влюбились друг в друга во время его частых посещений, и она уехала в Нью-Йорк, чтобы быть с ним. Несмотря на почти тридцатилетнюю разницу в возрасте, они стали мужем и женой, она помогала ему редактировать его газету. Впоследствии у них родилось двое сыновей.

В апреле 1891 года Эмма вернулась в Нью-Йорк, восстановив коммуну с Сашей и Федей. Они продолжали посещать лекции, участвовать в митингах, собраниях. Эмма возобновила свою шитвенную работу, Федя писал картины и портреты, Саша получил работу наборщика в газете Моста, но недели через две оттуда уволился.

Для того, чтобы хоть как-то существовать, троица перебрала несколько мест работы. В январе 1892 года они перехали в Вустер (Worcester), Массачусетс, и организовали там художественную студию, в которой работал Федя, а остальные ему помогали. Студия просуществовала недолго, и вместо нее возникла идея открыть закусочную. Идея оказалась плодотворной, в Эмме проявился кулинарный талант, и закусочная пользовалась большим успехом, принося немалый доход.

Но однажды Эмма в газете, которую развернул посетитель, увидела заголовок: «Локаут на металлургическом заводе Карнеги в Хоумстеде (Homestead), Пенсильвания. Рабочие объявили забастовку и закрыли завод, чтобы не допустить штрейкбрехеров».

Заводом в Хоумстеде руководил Генри Клэй Фрик (Henry Clay Frick), известный американский предприниматель, финансист и меценат. Поскольку появлявшихся штрейкбрехеров пикеты забастовщиков выдворяли из города, Фрик призвал на помощь бойцов детективного агентства Пинкертона. 300 вооруженных «пинкертоновцев» были встречены жителями города, многие из которых также имели оружие. В завязавшемся бою несколько человек с обеих сторон было убито и ранено. Сопротивление забастовщиков было подавлено шеститысячным отрядом полиции штата.

Обагренная кровью забастовка сделала Фрика в глазах общества бессердечным кровожадным чудовищем. 23 июля 1892 года в кабинет Фрика в Питтсбурге вошел человек и выстрелил из револьвера в сидящего за столом хозяина кабинета. Этим человеком был Саша – Александр Беркман, он решил отомстить Фрику за смерть рабочих. Фрик был тяжело ранен, но остался жив, а Беркмана осудили на 21 год тюрьмы и определили отбывать заключение в тюрьме Питтсбурга .

Узнав о том, что Саше не удалось убить Фрика, Федя решил завершить задуманное. Он приехал в Питтсбург с зарядом динамита, но уже будучи на месте, обнаружил, что кто-то из сообщников его выдал, и полиция была предупреждена о его намерении. Федя выбросил динамит и уехал в Рочестер, где в это время была Эмма.

Полиция знала об их связи с Беркманом, но не нашла достаточных оснований для их задержания, и они остались на свободе, переживая за своего друга.

Оказавшись в тюрьме, Саша мечтал о самоубийстве. Он пытался заострить ложку о цементный пол, но надзиратель заметил его попытки, отобрал недоделанную заточку и посадил арестанта в карцер. Тогда Саша через существовавшую подпольную связь послал Эмме письмо с просьбой принести динамитную капсулу – именно так покончил с собой один из заключенных в Хеймаркете. Новым арестантам не давали посещений первые три месяца заключения, но Саша упросил тюремное начальство пустить к нему его сестру, приехавшую из Варшавы и не имеющую возможности долго оставаться в стране.

Под именем Сони Недерманн Эмма пришла в комнату для визитеров, где ее уже ждал Саша. С первого взгляда на Эмму он понял, что капсулу она не принесла. В своих воспоминаниях ни она, ни он не объяснили, почему так случилось, возможно, она просто не могла заставить себя сделать это. Эмма рассказала ему о событиях на воле, и после разрешенных двадцати минут они расстались.

Они не виделись следующие девять лет: конвоир узнал в Соне анархистку, соратницу Беркмана, и власти за обман лишили Сашу любых визитов до особого распоряжения.

Со временем пребывание Саши в тюрьме стало несколько полегче. Появившийся в тюрьме новый капеллан Джон Миллиган (John Milligan), «живительный, по словам Беркмана, оазис человечности», добился организации библиотеки, и Саша стал постоянным ее читателем. Однако столкновения Беркмана с администрацией становились все более частыми. Он возмущался ее необузданной коррупцией и садистским поведением надзирателей, за что был неоднократно посажен в карцер на так называемую «пенсильванскую диету» из одного ломтика хлеба и чашки черного кофе в день и овощного супа два раза в неделю.

Письма Эммы были подлинным спасением для Саши. Пользуясь в переписке псевдонимами и кодами, она держала его в курсе событий, и Саша говорил, что, получая ее письма, он «чувствовал себя поднимающимся из пропасти: решетки меркнут, стены исчезают, и воздух наполняется свежестью и ароматом цветов».

В 1893 году Соединенные Штаты оказались в пучине экономического кризиса. Тысячи безработных вышли на улицы индустриальных городов, и Эмма была одним из организаторов демонстраций и митингов. «Требуйте работы, – говорила она. – Если они не дают вам работы, требуйте хлеба. Если они отказывают и в том, и в другом, берите хлеб. Это ваше священное право».

31 августа «Королева анархистов», как ее называли в прессе, была арестована за «подстрекательство к бунту» и помещена в нью-йоркскую тюрьму Томбс. Там ее проинтервьюировала знаменитая американская журналистка Нелли Блай (Nellie Bly). «Вы читали о ней, – писала она, – как о разрушающем, убивающем капиталистов, призывающем к бунту агитаторе. В своем воображении вы видели ее, как костлявое существо с короткими волосами и в шароварах, с красным флагом в одной руке и горящим факелом во второй». Вместо этого журналистка обнаружила «маленькую девушку ростом с каблуками всего лишь пять футов, с дерзким вздернутым носом и очень выразительными серо-голубыми глазами, вопросительно глядящими на меня через очки в черепаховой оправе».

9 октября 1893 года суд признал Эмму виновной и приговорил ее к тюремному заключению на один год. В тюрьме ее, как опытную швею, определили в швейную комнату шить для заключенных мужчин рубашки и брюки. После двух месяцев работы от зимнего холода, проникавшего в помещение, у нее обострился ревматизм, и ее положили для лечения в тюремный госпиталь. Когда она выздоровела, лечивший ее врач предложил ей помогать ему в лечебной палате. Она быстро овладела необходимыми знаниями и в течение семи месяцев ассистировала врачам, заботилась о больных туберкулезом и пневмонией, помогала беременным, присутствовала на операциях.  

Ее жизнь в тюрьме была намного легче, чем жизнь Саши. Ее часто посещали друзья, рассказывали о событиях на воле, приносили продукты. В тюрьме была приличная библиотека, и Эмма пополняла свои знания американской литературы. Особым своим достижением она считала полное особождение от курения: годами она была заядлой курильщицей, и первые два месяца без курева были мучительными, но потом до конца жизни она не курила.

18 августа 1894 года 25-летнюю Эмму Гольдман освободили, сократив ее заключение до десяти месяцев за хорошее поведение. Ее встретила толпа друзей и поклонников, журналистов и просто зевак. Репортеры отметили ее хорошую физическую форму, хотя в тюрьме она похудела на пять фунтов. Она сказала, что не сожалеет о заключении: «Я теперь еще больше анархистка, чем когда-либо».

В квартиру, куда поселилась Эмма, часто приходил Федя. Он превратился в успешного графика Модеста Штейна, снабжающего рисунками из зала суда ведущие газеты Нью-Йорка, получал неплохие деньги и помогал своим друзьям и двоюродному брату, посылая ему в тюрьму мыло, белье и другие необходимые Саше вещи.

Воспользовавшись знаниями, полученным в тюремном госпитале, Эмма начала практиковать в качестве вспомогательной медсестры в частных офисах манхэттенских врачей и решила стать лицензированной медсестрой. Ей предложили поехать в Вену учиться в госпитале с высокой репутацией, и Федя взялся оплатить ее дорогу и снабжать ее деньгами, пока она будет в Австрии.

В августе 1895 года Эмма отплыла в Европу. Она три недели провела в Лондоне, где познакомилась с многими товарищами по движению, в том числе с Петром Кропоткиным, одним из самых влиятельных теоретиков анархизма.

Кропоткин пригласил ее к себе домой в городок вблизи Лондона. За чаем, который он   сам приготовил, он расспрашивал ее о жизни в Америке, об анархистском движении в ней, о Беркмане, которому он выразил свое уважение и за делом которого он внимательно следил. Встреча Эммы с Кропоткиным подтвердила ее убеждение, что «подлинное величие всегда сочетается с простотой. Он был олицетворением обоих».

В восхищавшей ее Вене Эмма за пять месяцев прошла курс акушерства и детских болезней, сдала экзамены и получила дипломы акушерки и медсестры. В апреле 1896 года она вернулась в Нью-Йорк.

Дипломированный медик Эмма Гольдман приступила к работе: лечила пациентов, принимала роды, ассистировала на операциях. Ее клиентами в основном были бедные женщины, так что работа не была прибыльной, но давала ей знание жизни рабочего класса, людей, которых, как она надеялась, когда-нибудь избавит от гнета и нужды анархистское движение.

Судьба Саши была ее главной заботой. В 1897 году исполнилось пять лет его пребывания в тюрьме, и Эмма начала кампанию за его досрочное освобождение. Заручившись поддержкой «Комитета защиты Беркмана» нью-йоркских еврейских анархистов и других анархистских и профсоюзных организаций, она обратилась в пенсильванский Совет по помилованию, но ей было отказано. Тогда она и ее друзья решили попросить о помощи Беркману Эндрю Карнеги, владельца металлургического завода в Хоумстеде, который прослыл просвещенным либералом и даже приглашал к себе домой Кропоткина, когда тот приезжал в Америку. Кропоткин отказался от приглашения: «Из-за вашей власти и влияния мой товарищ Александр Беркман был осужден на двадцать два года тюрьмы за действие, за которое в штате Пенсильвания выносится максимальное осуждение на семь лет. Я не могу принять гостеприимство человека, который помог обречь другого человека на двадцать два года страданий».

Анархисты так и не смогли выйти на Карнеги, и на повторном слушании дела Беркмана на Совете по помилованию в прошении было отказано.

Тогда Саша решил бежать из тюрьмы через подземный ход. Друзья-анархисты арендовали дом, находившийся поблизости, и в мае 1900 года из двора дома начали рыть туннель, который прошел под стеной тюрьмы и вышел под деревянный настил тюремной конюшни. В начале июля туннель был закончен, но когда Саша пришел в конюшню, чтобы поднять настил и пролезть в туннель, он увидел, что место входа завалено грудой кирпича, недавно привезенного для ремонта тюрьмы.

Туннель обнаружили лишь в конце июля, и хотя не было прямых свидетельств, для кого он был предназначен, под подозрением сразу же оказался Брекман. Его поместили в одиночную камеру под бдительным присмотром.

Он провел в одиночке почти год. Когда он потребовал, чтобы его освободили из одиночки, надзиратели «обмотали меня в парусину, привязали руки к кровати и прикрепили ноги к стойкам – вспоминал он. – В таком положении они держали меня восемь дней, неподвижного, гниющего в экскрементах». Лишь когда новый инспектор посетил тюрьму, он приказал развязать Брекмана.

18 июля 1901 года Саша предпринял попытку самоубийства. Ночью надзиратели делали обход и увидели его висящим в петле из оторванной полоски одеяла. Они поспешили обрезать петлю и доставили его, почти мертвого, в госпиталь, где врачи смогли оживить его. О случившемся и о том, что пережил Саша, появился материал в прессе, и условия содержания Саши в тюрьме смягчили. 2 сентября Эмма, опять под именем Сони Недерманн, после девяти лет разлуки повидалась с Сашей. Ее больно ранил его вид: худой, с серым лицом, какой-то съежившийся, он почти всю встречу молчал.

За время пребывания Саши в тюрьме Эмма выросла в превосходного оратора, способного увлечь огромную аудиторию. Она объездила с выступлениями всю страну, отстаивая философию анархизма. Побывавший на ее лекции калифорнийский писатель утверждал: «Эта маленькая русская женщина, с ее насыщенной речью, ее приятным раскатистым “р”, ее пренебрежением правилами риторики, ее страстной экспрессией, – самая интересная женщина, которую я когда-либо встречал. В ней жизнь, в ней храбрость, в ней ум. Она яростно последовательна, непоколебимо честна, и хотя я не могу согласиться с ней, я верю в ее абсолютную искренность».

Но отказ Эммы от осуждения террористических актов и ее откровенная защита атеизма и свободной любви сделали ее пугающей фигурой для многих уважаемых элементов общества. Газеты изображали ее фанатиком с безумными глазами, угрозой миру и порядку, жуткой дьяволицей, воплощением всего, что угрожает современной жизни. Ее называли «Красной Эммой» и «Верховной жрицей анархистов».

В ноябре 1899 года она отправилась в Европу, намереваясь поступить в медицинскую школу в Швейцарии. По дороге она сделала остановку в Лондоне и вновь встретилась с Кропоткиным, который пригласил ее к себе встретить Новый год вместе с выдающимися членами радикальной русской колонии Лондона. Кропоткин играл на фортепиано, гости танцевали, и Эмма с удовольствием кружила в вальсе с русским революционером Николаем Чайковским. Она наслаждалась, разговаривая по-русски с Кропоткиным и его гостями, и потом признавалась: «Я не знаю другого языка, который я любила бы так же, как русский».

Из Лондона Эмма поехала в Париж и пробыла там десять месяцев, встречаясь с местными анархистами и восторгаясь городом, в котором «каждая улица, почти каждый камень имеют свою революционную историю, у каждого района своя героическая легенда». О поступлении в швейцарскую медицинскую школу было забыто, и в декабре 1900 года Эмма вернулась в Нью-Йорк.

По возвращении в Америку она возобновила поездки по стране с лекциями, в частности, чтобы заработать немного денег: «Я бедна, как церковная крыса», – писала она друзьям. 5 мая 1901 года она выступала в Кливленде и обратила внимание на юношу, стоявшего возле прилавка с книгами. Во время перерыва он подошел к ней и попросил посоветовать, что ему выбрать для чтения. Ей запомнилось его примечательное лицо с большими голубыми глазами.

В Чикаго она остановилась у друзей, и голубоглазый юноша пришел в их дом, представился Фредом Неманом (Nieman) и попросил разрешения поговорить с Эммой. Они побеседовали, и он проводил ее на вокзал – она уезжала в Нью-Йорк. Между тем, друзьям Эммы поведение Немана показалось подозрительным: он расспрашивал их об анархистских группах и все пытался узнать их «пароли», которых никогда не существовало.

2 сентября 1901 года Эмма встречалась с Сашей, а 6 сентября в Буффало на Пан-Американской выставке стреляли в президента Мак-Кинли, и в покушавшемся Леоне Чолгоше (Leon Czolgosz) Эмма узнала того самого голубоглазого юношу из Кливленда.

«Хорошо, что я была в Питтсбурге, а не в Буффало», – подумалось ей, но она рано радовалась. На допросе Леон сказал: «Я анархист, единомышленник Эммы Гольдман. Ее слова вдохновили меня на огонь». Затем он добавил: «Я встречался с Эммой Гольдман и некоторыми другими в Чикаго, и я слушал речь Эммы Гольдман в Кливленде. Ни один из этих людей никогда не говорил мне убить кого-нибудь. Никто не говорил мне это. Я сделал это сам».

Несмотря на это, полиция арестовала многих анархистов, но Эмма была их главной целью, и 9 сентября она была арестована. Присутствовавшим при аресте репортерам она выразила готовность ухаживать за раненным президентом (он умер 14 сентября), но ее симпатии на стороне Чолгоша, который совершил этот поступок ради блага народа.

Леон Чолгош был осужден за убийство и приговорен к смертной казни. Его казнили на электрическом стуле 29 октября 1901 года.

А Эмма Гольдман и ее товарищи были освобождены 24 сентября – власти не нашли доказательств их причастности к убийству президента. Но гонения на анархистов не прекратились – за ними охотились, их арестовывали и преследовали по всей стране.

К большому удивлению Эммы, Саша не поддержал теракт Чолгоша. Он считал, что Мак-Кинли не был «прямым и непосредственным врагом народа». По его мнению, «борьбу следует вести скорее на экономическом, чем на политическом поле», поэтому свой поступок он расценивал, как намного более значительный, чем акт Леона.

Вернувшись в Нью-Йорк, Эмма сразу же испытала на себе последствия поступка Чолгоша: она постоянно была под наблюдением полиции, она испытывала трудности при поиске жилья и работы, и ходили слухи, что ее могут похитить или напасть на нее.

Она полностью прекратила политическую деятельность и под псевдонимом “E. G. Smith” возобновила работу медсестры, часто в ночное время, а дома шила платья на своей швейной машинке. Впоследствии она занялась массажем головы и лица и преуспела в этом, открыв даже собственный офис.

18 мая 1906 года Александр Беркман вышел на свободу после 14 лет заключения. Эмма, возобновившая к этому времени занятия политикой, прервала лекционный тур по Канаде, и они встретились в Детройте, штат Мичиган. Саша нашел, что она не очень изменилась, Эмму же расстроил его внешний вид: «Его мертвенно бледное лицо, глаза, прикрытые большим неуклюжими очками, слишком большая шапка, глубоко надетая на голову, – он выглядел несчастным, жалким». В ресторане он сидел в этой шапке, и когда Эмма сняла ее с него, он отнял ее и опять напялил на голову: оказалось, что перед освобождением его голову побрили.

После долгого пребывания за решеткой Саша оказался в изменившемся мире: автомобили, эти «безлошадные экипажи», которые долго пугали его, телефон, телеграф, электрический свет стали обыденностью. Но, к разочарованию Беркмана, капитализм и государство стали еще более жестокими.

Он пытался устроиться на работу по своей специальности наборщика, но линотипы – новые наборочные машины – сделали его навыки устаревшими. Попытка открыть маленькую типографию для нужд профсоюзов и радикальных обществ тоже не удалась. Беркман впал в глубокую депрессию, которая могла бы кончиться самоубийством, если бы не помощь Эммы: она предложила ему сотрудничество в организованном ею журнале «Мать Земля» (“Mother Earth”). В журнале раскрылся талант Беркмана – писателя, его публикации были свежими и острыми, на страницах журнала появилась его книга  «Тюремные воспоминания анархиста» (“Prison Memoirs of an Anarchist”). Вскоре он стал редактором журнала и был им в течение девяти лет. Возобновились и его публичные выступления, он принимал участие в анархистских митингах, проводил агитацию среди рабочих и безработных.

В 1911 году Беркман и Эмма приняли участие в создании нью-йоркского Центра Феррера, названного в честь испанского анархиста и просветителя Франсиско Феррера. В Центре функционировала бесплатная школа, занимавшаяся обучением рабочих и их детей. Обучение носило чисто светский, безрелигиозный   характер, учащихся знакомили с историей, искусством и литературой, для недавних иммигрантов давали уроки английского языка. Некоторое время Беркман работал там учителем.

В 1913 году Соединенные Штаты погрузились в пучину очередной жестокой депрессии. В Ладлоу, штат Колорадо, шахтеры угледобывающей компании, владельцами которой была семья Рокфеллеров, объявили забастовку с требованием увеличения нищенской зарплаты, введения восьмичасового рабочего дня, обеспечения необходимых мер безопасности. Руководители компании отказались выполнить требования бастующих и выгнали забастовщиков из принадлежавших компании домов. 20 апреля 1914 года отряд национальной гвардии напал на палаточный лагерь, в котором жили шахтеры с семьями, сжег палатки и открыл огонь из винтовок и пулемета. В схватке, продолжавшейся весь день, было убито 26 человек.

Во время забастовки Беркман организовал в Нью-Йорке демонстрации в поддержку шахтеров, а в мае и июне, после расправы с забастовщиками, он вместе с другими анархистами провел пикетирование домов старшего и младшего Рокфеллеров. Сотни людей, многие из которых были одеты в черное или с черными нарукавными повязками, в полном молчании стояли у зданий. Протесты продолжались и в поселке Тарритаун (Tarrytown), Нью-Йорк, куда в свой дом переехал Джон Рокфеллер Мл., опасаясь за свою безопасность. Полиция Тарритауна действовала жестко, и многие анархисты подверглись побоям, арестами и заключением под стражу.  

«Когда против забастовщиков используют пулеметы, лучшим ответом будет динамит», – таково было мнение анархистов Артура Карона, Карла Хансона и Чарльза Берга, готовившихся взорвать нью-йоркский дом Рокфеллера. В квартире одной из активисток Луизы Бергер они накопили большое количество динамита, украденного со строительства метро. 4 июля 1914 года, в День независимости, когда Луиза ушла на встречу с Беркманом, прогремел взрыв, разрушивший три верхних этажа здания. Готовившие взрыв террористы и женщина, арендовавшая комнату в квартире, погибли, двадцать человек были ранены.

Эмма в это время отсутствовала в Нью-Йорке, а Беркмана полиция допрашивала, и он отрицал всякую связь с происшедшим, однако многие анархисты считали, что он не только знал о готовившемся взрыве дома Рофеллера, но и способствовал этому.

Через неделю после взрыва он организовал массовый митинг в память о погибших. Во дворе редакции журнала «Мать Земля» на пьедестале была установлена урна с прахом троих погибших в виде пирамиды со сжатым кулаком на вершине, и тысячи посетителей прошли у урны.

Журнал Эммы Гольдман «Мать Земля» оставался самым влиятельным органом анархистов, но Александр Беркман, редактор журнала, мечтал об издании своего печатного органа, более радикального и конкретного. В 1915 году он переехал в Калифорнию и в следующем году организовал в Сан-Франциско издание журнала «Взрыв» (“The Blast”). Новый журнал стал популярным, но его название вызвало необоснованные подозрения на издателя в связи с происшедшим вскоре событием.

22 июля 1916 года в Сан-Франциско проходил парад в честь Дня Готовности (Preparedness Day), который должен был продемонстрировать готовность США к участию в мировой войне. Вскоре после начала парада взорвалась заложенная в стоявшем у стены чемодане мощная бомба, убившая десять и ранившая более сорока человек. Власти и пресса сразу же назначили виновниками анархистов: у них даже журнал называется соответственно. Расследование   установило, что организаторами взрыва были профсоюзные активисты Томас Муни (Thomas Mooney) и Уоррен Биллингс (Warren Billings). Хотя они никогда не были анархистами, Беркман пришел им на помощь: он нанял адвокатов и начал национальную кампанию в их защиту. Оба они были признаны виновными, Муни приговорили к смерти, а Биллингс  – к пожизненному заключению.

Некоторые анархисты российского происхождения решили вернуться на родину для участия в начавшихся там революционных событиях, и Беркман переслал с ними материалы о Муни и Биллингсе с призывом к русским анархистам встать на их защиту. В апреле 1917 года у американского посольства в Петрограде собралась толпа, скандировавшая «Муни! Муни!» и угрожавшая атаковать посольство. За шесть дней до того, как Муни должны были повесить, президент Вильсон попросил калифорнийского губернатора отложить исполнение приговора. Губернатор неохотно согласился, сказав, что «пропаганда в защиту Муни, развернутая Беркманом, была настолько эффективной, что достигла мирового масштаба». Приговор изменили на пожизненное заключение, и в 1939 году Муни и Биллингс были помилованы.

В ноябре 1916 года Вудро Вильсон переизбрался на второй президентский срок под лозунгом «Он оставил нас вне войны», но уже 6 апреля 1917 года Соединенные Штаты вступили в войну на стороне Антанты. Был объявлен призыв в армию всех мужчин от 21 до 30 лет и принят так называемый «Закон о шпионаже» (“Espionage Act”), которым устанавливалось наказание до 20 лет тюрьмы за «распространение ложной информации о вооружённых силах США с целью помешать их операциям, вызвать бунт или помешать набору в армию».

Анархисты всего мира по-разному отнеслись к разразившейся войне. Были такие, кто горячо поддерживал ту или иную воюющую сторону, например, Петр Кропоткин очень жалел, что он слишком стар, чтобы вступить во французскую армию. Эмма Гольдман и Александр Беркман последовательно придерживались пацифистской традиции и образовали «Лигу против призыва» («No-conscription league”), члены которой решительно возражали против принудительного призыва на военную службу, считая это нарушением свободы американского народа.

Отделения Лиги появились по всей стране, тысячи людей собирались на митинги и демонстрации, матери протестовали против отправки их сыновей на войну. В Нью-Йорке перед восьмитысячной аудиторией вместе с представителями различных партий и профсоюзов от анархистов выступил Беркман. За несколько дней до этого он упал и растянул связки на ноге, поэтому он выступал на костылях, и его речь от этого была особенно впечатляющей.

Митинги пришлось прекратить, когда полиция стала выискивать среди присутствующих молодых мужчин и требовать, чтобы они предъявили регистрационные карточки. Тех, кто карточек не имел, арестовывали. Лиге пришлось ограничиться распространением протестного печатного материала.

15 июня 1917 года Беркман и Гольдман были арестованы. Их обвинили в нарушении «Закона о шпионаже» и «заговоре с целью помешать воинскому призыву». Суд начался 27 июня, в день рождения Эммы, ей исполнилось 48 лет, и друзья в перерыве суда преподнесли ей букет алых роз. Оба они были приговорены к двум годам тюремного заключения, штрафу в 10 тысяч долларов и последующей депортации в Россию. Беркмана отправили в тюрьму города Атланта, Джорджия, а Эмму в Джефферсон-Сити, Миссури.

В тюрьме Беркмана посадили за швейную машину, но после того, как он возмутился против жестокости надзирателей (один из них застрелил молодого афроамериканца за то, что тот шел в камеру слишком медленно), его засадили в одиночку. В одиночном заключением Беркман провел семь с половиной месяцев.

Условия содержания Эммы в тюрьме были намного лучше, чем у Беркмана, хотя после 9-часового трудового дня швеи она возвращалась в камеру измученной, с ноющей спиной. Эмма сблизилась с двумя заключенными женщинами радикальных убеждений, образовав, как они называли, «Американский революционный совет».

27 июня 1919 года Эмма вместе с тюремными подругами отметила свой 50-летний юбилей. Она получила множество поздравительных писем от друзей со всей страны и коробки с апельсинами, яблоками и консервами. Ее старенькая мать написала ей письмо на идиш, наполненное любовью «к своему самому своенравному ребенку». «Пятьдесят лет! – удивлялась Эмма. – Я чувствую, как будто у меня пятьсот за спиной, так насыщена событиями была моя жизнь».
Эмма вышла на свободу 27 сентября 1919 года, Беркман – 1 октября. Их освободили в разгар американской «красной паники»: российская Октябрьская революция с большевиками во главе породила в стране обстановку, направленную против радикалов и иммигрантов. Джон Эдгар Гувер, бывший тогда начальником отдела общей разведки Министерства юстиции США, считал, что «Эмма Гольдман и Александр Беркман, без сомнения, самые опасные анархисты нашей страны, и если им разрешить вернуться в общество, это приведет к неуместному вреду». Согласно принятому в 1918 году «Закону об выдворении анархистов» (“Anarchist Exclusion
Act”) было решено депортировать Эмму Гольдман и Александра Беркмана в Россию.

                                                                

21 декабря 1919 года их и еще 246 подлежащих депортации человек погрузили на старый армейский пароход “Buford”, который пресса назвала «Красным ковчегом» (“Red Ark”). Перед отплытием корабль посетил Гувер убедиться, что Гольдман и Беркман покидают страну.

Пассажиров разместили в трюме и держали их там до тех пор, пока к капитану не обратился Беркман с требованием выпустить задыхавшихся от духоты людей на палубу. Как всегда неугомонный и напористый, он завел дружбу с депортированными, экипажем и сопровождавшими солдатами, вызвав недоверие к нему капитана, который стал подозревать его в подстрекательстве к мятежу.

16 января 1920 года пароход вошел в финский порт Ханко, и пассажиров, измученных почти месячным плаванием, погрузили в закрытые автомобили и повезли к российской границе у Выборга. Финские пограничники разрешили встретиться с российскими лишь одному депортированному, и им был, конечно, Саша Беркман. Пройдя четверть часа по глубокому снегу через редкий лес в сопровождении финского пограничника, он на середине замерзшей реки Сестры встретился с российской делегацией. В делегацию входили Сергей Семенович Зорин, секретарь Петроградского комитета РКП(б), и Мария Федоровна Андреева, гражданская жена Максима Горького. Она приветствовала прибывших словами: «Россия открывает свои руки всем политически преследуемым», а Зорин пообещал всем работу по их специальности и профессии.

19 января 1920 года Беркман и Эмма пересекли, наконец, границу России. Их прибытие было отмечено массовым митингом солдат и крестьян в пограничном поселке Белоостров. «Это был величайший день моей жизни», – вспоминал позже Беркман.

Группу прибывших перевезли в Петроград и разместили в комнатах Смольного дворца. Первым нью-йоркским знакомым, с кем повидались Эмма и Саша, был Билл Шатов, один из создателей Центра Феррера. В то время Владимир Сергеевич Шатов занимался созданием марионеточной Дальневосточной республики, а впоследствии прославился как начальник строительства Туркестано-Сибирской железной дороги (Турксиба), но кончил жизнь в заключении в лагере.

В разговоре с Эммой и Сашей Шатов упирал на то, что Россия сейчас «проходит через трудный этап жестокой социальной революции». Убежденный анархист, он говорил им: «Мы, анархисты, должны оставаться верными нашим идеалам, но мы не должны критиковать в настоящее время. Мы должны работать и помогать строить».

Эмма встретилась с автором знаменитой книги «Десять дней, которые потрясли мир» Джоном Ридом (John Reed), который когда-то был свидетелем защиты на суде над ней. Она с ним поделилась своим впечатлением о том, как тяжело живется в России, на что он заметил: «Вы несколько смущены революцией в действии, потому что имели дело с ней лишь в теории».

Огромное впечатление произвел на нее Максим Горький. Они беседовали в поезде из Петрограда в Москву. В разговоре с ней он не стал говорить о блокаде, о Юдениче и Колчаке, как это делали все, с кем ей довелось встретиться. Он утверждал, что «революция развеяла мыльный пузырь добра и наивности крестьянства», что у такой «жестокой и нецивилизованной массы нет культурных традиций, нет социальных ценностей, нет уважения к правам человека и жизни. Их нельзя сдвинуть ничем, кроме принуждения и силы. На протяжении веков русские ничего другого не знали».

Несколько месяцев пребывания Эммы и Брекмана в России сильно поколебали их энтузиазм по отношению к Октябрю. Они пришли к выводу, что «анархисты были использованы Лениным в качестве пешек в октябрьские дни и теперь обречены на вымирание». Эмма и Саша участвовали в работе Московской анархистской конференции, которая обратилась к правительству с просьбой «легализации работы и освобождения наших товарищей из тюрьмы». Хотя они возражали против резолюции, напоминая, что «ни в одной стране анархисты никогда не просили помощи у правительства», но их московские товарищи настаивали, что «большевистское правительство пролетарское по своей природе и целям, несмотря на его преступления», после чего они подписали петицию и согласились представить ее в соответствующие органы.

Такая возможность вскоре возникла: им сообщили, что с ними хочет встретиться Ленин. 8 марта 1920 года на посланной за ними машине их привезли в Кремль, и после многочисленных требований пропуска они оказались в кабинете Ленина.

Он только что закончил читать их речи в суде. «Отличный материал! Четкий анализ капиталистической системы, великолепная пропаганда! Жаль, что вы не могли остаться в США, неважно, по какой цене. Конечно, в Советской России мы вам очень рады, но в Америке такие бойцы крайне необходимы, чтобы помочь приближающейся революции. Вы, товарищ Беркман, должно быть, такой же организатор, как Шатов. Это настоящий металл, ваш товарищ Шатов, он сожмется и работает за десятерых. Сейчас он в Сибири, комиссар железных дорог в Дальневосточной республике. Многие другие анархисты занимают важные позиции. Все открыто для них, если они готовы сотрудничать с нами как истинные идейные анархисты. Вы, товарищ Беркман, скоро найдете свое место. А вы, товарищ Гольдман, чем вы хотите заняться?»

Саша первым вступил в разговор и начал его по-английски, но Ленин сразу же остановил его с веселым смехом: «Вы думаете, я понимаю по-английски? Ни слова. И ни на каком-либо другом языке. Мне они не даются, хотя я жил за границей много лет. Смешно, не правда ли?» Саша продолжил по-русски: «Я с гордостью за своих товарищей слышу, как высоко их оценили, но почему анархисты в советских тюрьмах?» «Анархисты? – прервал его Ленин. – Бред какой-то. Кто вам рассказал эти небылицы, и как вы могли поверить в них? Да, мы держим в тюрьмах бандитов, махновцев, но не идейных анархистов».

Саша вручил Ленину резолюцию анархистской конференции и отметил уверенность московских товарищей в том, что заключенные товарищи – идейные анархисты, а не бандиты. Ленин взял документ документ и пообещал представить его на следующей сессии Политбюро.

Эмма заявила, что не может сотрудничать с режимом, который преследует анархистов или других просто из-за различия в мнениях. Ленин ответил, что все это буржуазная сентиментальность. «Пролетарская диктатура вовлечена в борьбу за жизнь или смерть, а вы сокрушаетесь из-за небольшого кровопускания. Это абсурдно, и вы должны это преодолеть. Делайте что-нибудь, и это будет лучшим способом восстановить ваш революционный баланс».

Эмма сказала, что хотела бы организовать «Общество российских друзей американской свободы», активного органа для поддержки борьбы Америки за свободу, как это делали американские друзья русской свободы в помощь России в борьбе против царского режима. «Прекрасная идея!» – воскликнул Ленин и, прощаясь с ними, попросил прислать ему проспекты и детализированные расходы, связанные с проектом. Он обещал им, что они получат все необходимое для работы: помещение, типографию, курьеров и любые средства. Всем этим их обеспечит Третий Интернационал.

Но опека коммунистического Третьего Интернационала была для них неприемлема: это означало бы предательство всего их прошлого и полную отмену независимости, хотя им очень хотелось помочь России и продолжить работу по освобождению Америки, которой отдали лучшие годы жизни. Они написали Ленину об этом и приложили подробный план, тщательно подготовленный Сашей.

О своей встрече с Лениным Эмма и Саша решили рассказать своему другу Петру Алексеевичу Кропоткину. Кропоткин вернулся в Россию после Февральской революции и был свидетелем Октябрьского вооруженного восстания в Москве. Большевистское правительство предлагало ему квартиру в Кремле, кремлевский паек, но он твердо отказался от помощи, исходящей от государственной власти, и обосновался в подмосковном городе Дмитрове.

Оказалось, что условия жизни Кропоткина в Дмитрове были далеки от утверждений большевистких чиновников. Эмма и Беркман обнаружили 78-летнего старика и его жену живущими в холоде и голоде: питались они овощами со своего огорода, кое-какие продукты присылал им Нестор Махно, называвший Кропоткина своим учителем.

Кропоткин считал, что анархисты не могут примириться с грозной властью Кремля и не могут объединиться с врагами России, и в настоящее время их единственная альтернатива – какая-то непосредственная работа для масс.

Такая работа нашлась: в Петрограде запланировали открыть Музей революции, и Эмма с Беркманом согласились участвовать в сборе экспонатов по всей России. В специальном вагоне в составе небольшой группы они объездили всю страну. Их наблюдения были неутешительными: положение на предприятиях тяжелое, тюрьмы заполнены политическими заключенными – анархистами, меньшевиками, эсерами. Эмма и Беркман слышали рассказы о массовых арестах, жестоком разгоне повстанческой армии анархиста Нестора Махно.

На Украине они посетили Киев, Харьков, Полтаву и небольшие городки, где бывали еврейские погромы. Местные сионисты, хотя и критиковали антисемитизм большевиков, не сообщали никаких свидетельств большевистских погромов против евреев. В Полтаве они встретились с Владимиром Короленко, который рассказал им о своем разочаровании в большевиках.

В Киеве к ним в вагон пришла молодая красивая женщина в крестьянской одежде. Это была Галина, жена Нестора Махно. Она передала привет от мужа, сказала о его желании встретиться с ними и посвятила их в разработанный им план. План Махно был очень простым, объяснила она. «Он знал, что любая попытка с вашей стороны связаться с ним будет иметь самые серьезные последствия, возможно, со смертельным исходом. Поэтому он предложил захватить поезд, по которому вы будете ехать в следующий пункт назначения. Он возьмет вас «военнопленными», а потом обеспечит безопасный проход на большевистскую территорию. Такой маневр очистит вас от подозрений в преднамеренном общении с «бандитом». Большевистская ложь очернела его и революционную целостность его повстанцев и исказила его мотивы как анархиста и интернационалиста. Вы его единственная возможность рассказать о нем пролетарскому миру за пределами России, объяснить, что он не был ни бандитом, ни погромщиком, что он наказал своими руками отдельных повстанцев, виновных в преступлениях против евреев. Он с революцией до последнего вздоха и просит позволить ему поговорить с вами и представить свои цели».

Этот план не осуществился. Только в 1922 году Беркман встретился с Махно и его верной Галиной в Берлине. «Это не та встреча, которую я планировал, товарищ Александр, – приветствовал он Сашу с грустной улыбкой, – но в ту же ночь меня вызвали в 100 милях от Киева. Слишком плохо – все могло быть иначе».

С 1925 года Махно жил в пригороде Парижа, подрабатывал столяром и плотником, писал мемуары. В эти годы с ним сблизился Беркман, который и нашел средства на его похороны на парижском кладбище Пер Лашез в 1934 году.

23 октября 1920 года Эмма и Саша присутствовали на похоронах Джона Рида. Он умер от тифа и был похоронен у Кремлевской стены. Эмма говорила, что они «ощущали его смерть как личную утрату».

Вскоре после посещения Голдман и Беркмана Кропоткин заболел воспалением легких и 8 февраля 1921 года умер. В Москве в Колонном зале Дома союзов с ним прощались в течение двух дней. Эмма и Саша постояли у гроба вместе с товарищами – анархистами, среди которых были те, кого под честное слово выпустили из тюрьмы проститься со своим вождем. Его похоронили на Новодевичьем кладбище.

Жестокое подавление большевиками Кронштадского восстания в марте 1921 года и последующая расправа с его участниками, среди которых было много анархистов, положили конец «большевистскому мифу», в который верили Эмма и Саша. «Именно Кронштадт повернул нас обоих полностью и безвозвратно против большевиков» – писал позже Брекман. Они решили покинуть Россию.

В конце 1921 года они получили разрешение советского Наркоминдела участвовать в Международном анархистском конгрессе в Берлине, но их задержали на некоторое время в Риге, и на конгресс они опоздали. Их приютила на несколько месяцев Швеция.

26 марта 1922 газета “New York World” начала публикацию статей Эммы Гольдман о ее пребывании в России. Статьи вызвали смешанную реакцию среди ее друзей и неприятие со стороны коммунистов, либералов и радикалов, поддерживавших советские начинания.

В апреле 1922 года Эмма и Саша добрались, наконец, до Берлина. Их отчеты о Советской России продолжали будоражить читателей. К концу года Эмма закончила работу над книгой, которую назвала «Мои два года в России», но в печати по прихоти издателя с разрывом в год появились две книги – «Мое разочарование в России» (“ My Disillusionment in Russia”) и «Мое дальнейшее разочарование в России» (”My Further Disillusionment in Russia»”). Беркман тоже начал писать книгу своих впечатлений от российской действительности под названием «Большевистский миф» (“The Bolshevik Myth”). Одну из глав книги он посвятил Нестору Махно.

Оба они разными способами старались помочь политическим заключенным России. Эмма организовала несколько адвокатских групп, снабдив их письмами и досье анархистов, содержавшихся в российских тюрьмах. Саша стал секретарем-казначеем Фонда помощи при Международной ассоциации рабочих и собрал документы о российских политических заключенных в книгу «Письма из российских тюрем», в которой, кроме многочисленных свидетельств о политических преследованиях, были приведены письма протеста прославленных знаменитостей Альберта Эйнштейна, Кнута Гамсуна, Томаса Манна, Ромэна Роллана и Герберта Уэллса.

В июле 1924 года, оставив Беркмана в Берлине дописывать книгу, Эмма уехала из Германии и после короткой остановки в Нидерландах оказалась в Париже. Здесь было много американцев, и как-то в гостях ее представили Эрнесту Хемингуэю, который пригласил ее пообедать с ним. Хэмингуэй, по ее словам, «напоминал ей и Джека Лондона, и Джона Рида своей простотой и жизнерадостностью духа».

Перебравшись в сентябре в Лондон, Эмма страдала от климата туманного Альбиона. «В Архангельске я была в 40-градусный мороз, – говорила она друзьям, – но не мерзла так, как здесь. Возможно, желанием вырваться из собственного климата объясняется такое большое количество англичан среди путешественников и колонизаторов».

Но не только холодная погода была причиной переживаний Эммы – ее выступления с обличением советского режима России вызывали резкое неприятие даже радикально настроенного общества. Ее обвиняли в предательстве идеалам россиийской революции и отказывались общаться с нею.

Обескураженная общественной реакцией на ее лекции о России, Эмма, испытывая финансовые трудности, обратилась в Британскую драматическую лигу (British Drama League) с предложением прочитать серию лекций о российских и американских драматургах. Предложение было принято, и она объездила с лекциями всю Англию.

Между тем, разрешение на ее пребывание в Англии истекало, и над ней нависла угроза высылки. На помощь пришел ее давний знакомый анархист, шотландский шахтер Джеймс Колтон (James Colton), который предложил ей заключить с ним фиктивный брак. Эмма согласилась, и 27 июня 1925 года, в день, когда ей исполнилось 56 лет, она вышла замуж за 65-летнего Джеймса Колтона, получив гражданство Великобритании и возможность пребывания в европейских странах и Канаде, чем она незамедлительно воспользовалась.

Устав от лондонской погоды, Эмма провела месяц в Ницце в доме друзей, где работала над материалом о ведущих русских драматургах. Затем она на некоторое время вернулась в Англию и выступила с серией лекций о российской драматургии и о пьесах Ибсена и О'Нила.

Во время поездки в Ниццу Эмма увидела в расположенном поблизости городке Сен-Тропе (Saint-Tropez) понравившийся ей коттедж и арендовала его. Она провела в нем лето 1926 года, заканчивая книгу о русских драматургах.

В октябре в поисках заработка и с целью распространения своих идей Эмма отправилась в Канаду прочитать серию лекций. Она пробыла там почти полтора года, выступив с лекциями в Монреале, Торонто и других городах страны. В ее «репертуаре» были такие, иногда неоднозначные темы, как контроль рождаемости, феминизм, свобода слова, политическое преследование в России, а также драматургия и литература в целом. Ей приходилось выступать как по-английски, так и на идиш, и она вспоминала, как в Монреале на ее лекцию об Уолте Уитмене собралась еврейская интеллигенция и благодарила ее за то, что она достигла их «идишских» сердец по милости «гоя» Уолта Уитмена.

23 августа 1927 года, когда Эмма была в Торонто, в американском Бостоне были казнены сапожник Никола Сакко и продавец рыбы Бартоломео Ванцетти. Оба они были итальянскими иммигрантами и убежденными анархистами. Еще в 1920 году их бездоказательно обвинили в убийстве кассира и двух охранников обувной фабрики, после чего во всем мире развернулась кампания в их защиту, в которой участвовали Эмма и Беркман. Саша был особенно активен: он публиковал статьи в защиту осужденных и обращался с призывом помочь их оправданию ко многим известным людям, в частности, к знаменитому летчику Чарльзу Линдбергу, но тот ему не ответил.

В феврале 1928 года Беркман встретил в Гавре вернувшуюся из Канады Эмму, которая, по его словам, «стала свежее и моложе, чем была два года назад. Похоже, что она расцветает от трудностей и препятствий».

Весну Эмма провела в Париже, а в июне вернулась в Сен-Тропе в домик, который она раньше арендовала, а теперь купила с помощью своих верных сторонников. Очаровательный городок Сен-Тропе был любимым обиталищем художников, и когда в лавке кто-нибудь покупал овощи или рыбу, продавец обычно спрашивал: «Вам кушать или рисовать?»

Эмма засела за автобиографию, написать которую ее буквально заставляли друзья, особенно Пегги Гуггенхайм, представительница знаменитой фамилии, коллекционер и меценат. Богатые покровители Эммы образовали фонд для ее безбедной спокойной работы.

Она любила работать по ночам, с 11 вечера до 3 – 4 часов ночи. Беркман обосновался в ее доме (он назвал его по-французски “Bon Esprit”, в приблизительном переводе «Гармония») и тщательно просматривал и корректировал каждую строчку рукописи, оценивая книгу как «отличную работу, увлекательную от первой страницы до последней, мощную, драматическую и захватывающую, как сама ее жизнь». Он предложил и название книги – «Проживая свою жизнь» (“Living My Life”).

В 1929 году вышла книга Александра Беркмана «Сейчас и после: азбука анархо-коммунизма» (“ Now and After: the ABC of Communist Anarchism”). Книга, написанная простым, доступным для неискушённого читателя языком, объясняет анархистскую философию и, по мнению историков, является «одним из лучших введений в идеи анархизма».

Между тем, французские власти продолжали видеть в Беркмане потенциальную угрозу и 1 мая 1930 года выслали его из страны. Несколько недель он в Бельгии добивался разрешения на проживание во Франции, и ему удалось получить временную визу, которую он должен был продлевать каждые три месяца. Поездки из Ниццы в Париж истощали его скудный бюджет, и ему на помощь пришел его замечательный кузин и друг Федя – ныне преуспевающий художник Модест Штейн. Он оплачивал аренду квартиры Саши и постоянно снабжал его деньгами.

А Эмма мечтала вернуться в Штаты и в попытках получить разрешение обращалась за помощью ко многим известным людям, которые ее знали. В октябре 1931 года в Нью-Йорке была издана автобиография Эммы, высоко оцененная критикой: книга попала в список самых значительных произведений года. Книгу Эммы с большим интересом прочитала первая леди Элеонора Рузвельт и хорошо отозвалась о ней. Это обстоятельство, возможно, сослужило хорошую службу для Эммы: ей разрешили пребывание в стране на три месяца, начиная с 1 февраля 1934 года. Эмма хотела, чтобы Саша тоже попросил визу, но он отказался: «Я теперь ненавижу Америку и не хочу даже видеть ее опять».

Америка Франклина Рузвельта во многом отличалась от той страны, которую оставила Эмма в 1919 году. Лекторские агентства сразу же предложили ей свои услуги, и множество общественных организаций захотели послушать ее. Свой визит она начала с Рочестера, где встретилась со значительно раззросшейся родней и приветствовавшей ее толпой друзей, поклонников, репортеров и фотографов. Она выступила в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго, Питтсбурге и в других городах по всей стране от Вашингтона до Канзас-Сити. С финансовой точки зрения ее лекционный тур был провальным: если в Манхэттене «две тысячи человек штурмовали Таун-Холл в надежде услышать ее прежнюю огненную ораторию», то во многих других городах она едва заполняла зал, и ей пришлось одалживать деньги на обратный билет. Тем не менее, она осталась довольна поездкой, ощутив внимание журналистов и гостеприимство ее почитателей, которые перестали видеть в ней предательницу.

Проведя год в Канаде с лекционными турами, Эмма в мае 1935 года вернулась во Францию, но оставалась там недолго: до конца этого и середины следующего года она выступала с лекциями в Англии. Откликом на происходившие в мире события стали ее лекции «Муссолини, Гитлер и Сталин», в которых она сравнивала фашизм и коммунизм. Она была полностью согласна с Беркманом, который считал, что «фашизм – это зеркальное отражение коммунизма – идеологически противоположный, но идентичный по результатам: деспотизм, полицейское государство, коррупция бюрократии и массовые убийства».

Пока Эмма была в Англии, Беркман перенес две операции предстательной железы. Он был еще в госпитале, когда Эмма вернулась в Ниццу. Его выписали, но операции не облегчили страданий. Не в силах выдержать боль, он решил уйти из жизни и рано утром 28 июня 1936 года выстрелил в себя из пистолета. Пуля прошла сквозь легкое и застряла в позвоночнике. Эмма была у его постели до конца. Он впал в кому и умер вечером того же дня.

Александру Беркману хотел, чтобы его прах похоронили на кладбище в Чикаго рядом с могилами мучеников Хеймаркета, вдохновивших когда-то его на борьбу, но Эмма не могла осилить такие расходы, и он был похоронен в общей могиле на кладбище Коши (Cochez Cemetery) в Ницце.

В июле 1936 года началась Гражданская война в Испании, в ходе которой важную роль играли анархисты, в составе Народного фронта воевавшие против мятежникоа генерала Франко. Эмма была приглашена в Барселону работать в пресс-службе анархистских организаций, и, как она писала своей племяннице, «в одно мгновение сокрушительная тяжесть, которая давила на мое сердце после смерти Саши, оставила меня, как по магии».

В Испании она издавала англоязычный информационный бюллетень, отвечала на написанные по-английски письма, ездила по коллективизированным по анархистским принципам фермам и фабрикам и, по ее словам, «никогда в жизни не встречала такого теплого гостеприимства, товарищества и солидарности».

Но когда анархистские организации, в которых Эмма работала, пошли на сотрудничество с коммунистами во имя объединения против фашизма, она посчитала это «забвением наших товарищей в концентрационных лагерях Сталина». Тем не менее, она продолжала верить в идеи анархизма и вернулась в Лондон как официальная представительница своих организаций.

Читая лекции и давая интервью, Эмма с энтузиазмом поддерживала испанских анархо-синдикалистов. Однако в мае 1937 года коммунистические силы атаковали опорные пункты анархизма и разогнали аграрные коллективы. Газеты в Англии и других странах рассказывали о майских событиях так, как их преподносили коммунисты, и британский журналист Джордж Оруэлл, бывший свидетелем событий, писал: «Рассказы о беспорядках в Барселоне в мае побивают всю ложь, какую я когда-либо видел».

В сентябре Эмма вернулась в Испанию, но ее анархистские организации показались ей «людьми в горящем доме». Ей поручили представлять в Лондоне «Международную антифашистскую солидарность» (FAI) – организацию, предназначенную для помощи испанским беженцам и содействия международной солидарности с анархистами Испании. Она арендовала помещение для офиса в центре Лондона, однако быстро обнаружила слабый энтузиазм общества к деятельности новой организации, поскольку уже существовали многочисленные антифашистские организации и комитеты помощи Испании. Тем не менее, Эмма ищет спонсоров, организует выставки рисунков барселонских школьников и кружевные работы женщин-беженцев, начинает издавать информационный бюллетень организации.

Однако все чаще ее выступления прерывают коммунисты и их сторонники, работать становится все труднее, и, разочарованная репрессивной атмосферой Англии, она решила, что в Канаде сможет успешнее помогать испанским беженцам. В апреле 1939 года Эмма прибыла в Торонто, где обосновалась с жильем, и уже в конце месяца выступила по-английски и на идиш с лекцией «Кто предал Испанию».

27 июня ей исполнилось 70 лет, и она получила множество поздравлений от друзей, товарищей-анархистов, профсоюзных организаций всего мира. Генеральный секретарь FAI Мариано Васкес отправил ей приветствие, назвав ее «нашей духовной матерью». Она сказала, что это «самая красивая дань, которую я когда-либо получала».

17 февраля 1940 года с Эммой случился инсульт, парализовавший правую сторону ее тела и лишивший ее речи, не затронув слуха. Через три месяца ей стало немного лучше, она начала принимать визитеров, хотя речь не восстановилась. Но 5 мая произошло второе кровоизлияние, и 14 мая Эмма Гольдман умерла.

Власти Соединенных Штатов разрешили привезти тело Эммы в страну, и она была похоронена на кладбище Forest Home Cemetery в пригороде Чикаго у могил казненных анархистов Хейнмаркета. На обелиске с ее портретом надпись, которая могла быть и на могиле Александра Беркмана, будь у него своя могила: «Свобода не снизойдет к народу, народ должен сам дорасти до свободы».

                                                         

 

 

 

 

 

 

 

 



 

Make a free website with Yola