Русские американцы

 

МАДАМ СОВЕРШЕНСТВО

  Она была королевой Голливуда.        

Обладательница титула  «Само  

   Совершенство», законодательница

   мод и хозяйка продюсерской студии.

Красивая,    умная,   элегантная и         

экстравагантная женщина…

                                   Зинаида Ливицкая.

                 «Брега Тавриды», №5, 2010 г.

          

26 октября 1898 года театральная Москва бурлила: свой первый спектакль «Царь Федор Иоаннович» давал Художественно-общедоступный театр, о котором давно уже ходили слухи по всему городу. Зрители, собравшиеся в зале, были заворожены игрой Ивана Москвина и Ольги Книппер и почти не обратили внимания на совсем молодую актрису, стоявшую в толпе в крестьянской одежде и лузгавшую семечки. Потом у нее была роль продавщицы цветов в «Венецианском купце», служанки в «Чайке»... «Нет маленьких ролей, есть маленькие актеры», – твердила она слова своего кумира Станиславского, но уж больно маленькие были эти роли.

Актрису звали Алла Назимова, и никто тогда не предполагал, что она станет одной из самых выдающихся актрис американского театра и кино.

Она родилась в Ялте 4 июня 1879 года в семье еврейского аптекаря Якова Левентона, назвали ее Мариам Эдез Аделаида. Многоступенчатое еврейское имя сократили сначала до Адели, потом до Аллы. Она была третьим ребенком в семье после сестры Нины и брата Володи, черноволосая толстушка с темносиними глазами.

Когда Алле было три года, по России прокатилась волна еврейских погромов, и хотя в Ялте евреев было немного, Яков решил не испытывать судьбу. Семья переехала в Швейцарию, где жила сестра Якова. В Швейцарии Алла провела семь лет, там же стала говорить, и первым ее языком был французский, а затем немецкий. Русскому языку ее учила служанка Меланья, когда они вернулись с отцом в Ялту после развода родителей. Любимицей Якова была старшая дочь Нина, а с Аллой он был суров и даже жесток, особенно после вторичной женитьбы. За малейшую провинность он ее бил, и она в слезах бежала к Меланье. «Ничего!» – говорила добрая душа, и это «Ничего!» стало ее спасительным словом в самые трудные моменты жизни.

Отец решил, что Алла должна стать скрипачкой с мировым именем, и нанял ей учителя. Это был Эфроим Савельсон, ученик знаменитого Леопольда Ауэра, которому Чайковский посвятил свой скрипичный концерт. Заболев туберкулезом, Эфроим переехал в Ялту, где пробавлялся уроками игры на скрипке и фортепиано и даже организовал оркестр из таких же, как он, туберкулезников. Алла делала успехи и на Рождество 1889 года должна была выступить в концерте, но   Яков посчитал постыдным для себя, чтобы начинающая скрипачка   выступала   под   его   фамилией. Незадолго до этого Алла прочитала популярный в то время роман «Дети улицы», героиню которого звали Надежда Назимова, и решила так себя назвать. «Надежда – это наивно, – сказал учитель. – Лучше пусть будет Алла, Алла Назимова».

Алла Назимова играла «Легенду» Венявского и так понравилась, что даже бисировала и заработала большую коробку конфет. А дома Яков выбросил конфеты за окно и сказал со злостью: «Если несколько провинциальных дур аплодировали тебе, не воображай себя Паганини!»

На следующее Рождество опять был концерт, опять был успех, но скрипичная карьера на   этом и завершилась. Через год Алла   стала гимназисткой престижной Императорской   гимназии,   где,   кроме обязательных уроков истории, географии, математики, закона Божьего, французского и немецкого языков, она дополнительно училась рисованию и шитью, и это ей очень пригодилось в будущем.

Отношения с отцом и мачехой все ухудшались, и Яков перевел дочь в Одесскую гимназию на полный пансион. В гимназии случился пожар, пансионат сгорел, и гимназисток устроили жить на квартирах. Алла попала к вдове с двумя дочерьми, актрисами-любительницами. Часами наблюдала она за их репетициями, а потом разыгрывала перед зеркалом все, что видела. Именно тогда глубоко запала ей в душу мечта стать актрисой.

А в Ялте тем временем произошли перемены: отца разбил паралич, всеми делами стал заправлять брат Володя. Алла вернулась домой и умолила брата разрешить ей поступить в драматическую школу. Володя связался с московским другом   отца, который порекомендовал драматические курсы при Московском филармоническом обществе. Летом 1896 года Алла оказалась в Москве.

Она стояла перед Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко и читала Пушкина. «Милая девушка, – сказал Немирович, послушав ее, – у вас ужасный южный акцент!» Сердце Аллы упало. После паузы Немирович продолжал: «Но голос у вас чудесной красоты, и упорным трудом на уроках дикции акцент можно будет убрать». И сердце затрепетало от радости – она принята!

Начались занятия. Алла впитывала в себя совершенно новый для нее подход к актерской игре, приверженцем и проповедником которого был Немирович:   «представлять без представления»,   раскрывать внутренний мир героя, не прибегая к внешним эффектам. На регулярных «чтениях» мэтр хвалил Аллу, но предпочтение отдавал своим любимцам Ольге Книппер, Ивану Москвину и Всеволоду Мейерхольду.

В сентябре умер отец. Деньги, которые Володя выделил Алле, кончались, других ей не присылали, и она оказалась в отчаянном положении. Наступала зима, на извозчика не было денег, и она, кутаясь в легкое пальтишко, пешком проходила немалый путь из дома на курсы. Она не была ни купцом первой гильдии, ни ремесленником, у нее не было высшего образования, поэтому ей, еврейке, проживание за чертой оседлости, а в столице тем более, было строго запрещено, попытаться устроиться на работу она опасалась, и когда   деньги кончились, она решилась и, как героиня Достоевского Соня Мармеладова, пошла «на панель».

Опасность разоблачения терзала ее, к тому же у нее, естественно, не было «желтого билета» – официального разрешения на проституцию, и слишком подозрительно любопытствующих клиентов ей приходилось «обслуживать» бесплатно. Но однажды ей повезло: она наткнулась на пьяного «миллионера» (так она называла его в своих воспоминаниях), который повез ее в ресторан, а затем она чуть ли не на себе притащила его к себе домой, где он проспал всю ночь. Наутро «миллионера» не было, а на столе она нашла пачку банкнот, на которые купила себе зимнее пальто. С тех пор ее статус повысился: она стала содержанкой «миллионера».

Между тем, занятия в школе продолжались. После впечатляющего «чтения» Немирович предложил Алле главную роль в учебном спектакле по пьесе Германа Судермана   «Магда».   Ее героиня, знаменитая   оперная певица, возвращается в родной провинциальный городок и сталкивается со своим прошлым, из-за которого она когда-то вынуждена была бежать. Роль была Алле очень по сердцу, она с воодушевлением принялась за работу, но Мейерхольд, которому Немирович доверил постановку спектакля, отдал роль Ольге Книппер. Может быть, тогда и зародилась обида в душе Аллы, обида, которая много лет спустя прорвалась в разговоре с другом: «Я была намного лучшей актрисой, чем Книппер, но она была женой Чехова и получала роли». Как видим, Книппер получала роли задолго до того, как стала женой Чехова...

22 июня 1897 года Константин Сергеевич Станиславский и Владимир Иванович Немирович-Данченко встретились в «Славянском базаре», и в клубах табачного дыма у двух заядлых курильщиков возникла и оформилась мысль о создании нового, общедоступного театра, в котором оба реформатора собирались реализовать свои идеи, оказавшиеся очень схожими. Немирович предложил включить в труппу своих учеников, среди которых была и Алла Назимова.

Начались репетиции «Царя Федора». Роль у Аллы была совсем маленькой, но она присутствовала на всех репетициях, которые проводил ее новый кумир – Станиславский. Позднее она вспоминала: «У меня было чувство, что только с первого дня репетиций, проводимых Станиславским, я начала воспринимать свою работу серьезно. Для Станиславского не было толпы в нашем понимании этого слова. Каждый получил роль, часто без слов, но почти всегда «думающую» роль. У вас возникало впечатление множества   людей,   каждый   из   которых живет своей собственной жизнью». Те маленькие роли, которые успела сыграть Алла на сцене Художественного театра, были как раз из таких «думающих» ролей.

А потом пришла любовь. Александр Санин был помощником Станиславского. Любовь была тяжелой, изнуряющей душу, не любовь, а «дуэль», как вспоминала Алла., и она решила уйти из театра и «спрятаться от всех», чтобы «очистить душу» от ран, нанесенных Саниным. Немировичу она объяснила свое решение желанием приобрести опыт, работая в провинции. Немирович не стал ее отговаривать: он прослышал о ее еврействе и понимал, что рано или поздно об этом узнают, и она не сможет оставаться в столичном театре. Он порекомендовал ее директору Бобруйского театра. «Миллионер» снабдил ее гардеробом и деньгами, и в июне 1899 года она оказалась в Бобруйске.

В качестве пробы она получила роль второго плана в спектакле «Камилла» по пьесе Дюма-сына «Дама с камелиями» и принялась за работу, но душевного успокоения не нашла и здесь: вскоре она получила от Санина письмо, полное упреков и обвинений в неверности. В порыве обиды и с желанием покончить наконец с «дуэлью» она вызвала в Бобруйск влюбленного в нее сокурсника, обедневшего графа Сергея Головина, и предложила ему стать ее мужем. Венчание состоялось в маленькой церквушке на кладбище, и через шесть недель молодая пара вернулась в Москву. Труппа МХТ была укомплектована, но Аллу взяли в спектакль «Смерть Иоанна Грозного» на маленькую роль старухи в лохмотьях, бранящей купца.

Пока Алла была в Бобруйске, в МХТ на малые роли была принята Лика Мизинова – та самая Лика, которая когда-то была влюблена в Антона Павловича Чехова. После неудавшейся любви к Чехову она уехала в Париж с женатым писателем Потапенко, а когда тот вернулся к жене, приехала в Москву и поступила в театр. Лика Мизинова и стала причиной окончания «дуэли», выйдя замуж за Санина.

Опрометчивый брак с Головиным, как и следовало ожидать, оказался недолговечным, но Алла попросила мужа не затевать развод: положение замужней женщины было для нее более предпочтительным. Головин благородно согласился, и формальный брак существовал еще много лет, в конце концов подпортив ее репутацию в Америке.

Личная жизнь не складывалась, хороших ролей в театре не предвиделось, и Алла решила уехать из Москвы в Кисловодск, в тамошний театр. «Миллионер» опять ей помог, снабдил ее костюмами, оставил подаренные ей драгоценности, но денег не дал, а разорвал пополам рубль, оставил половинку себе, вторую отдал ей и обещал сразу же ей помочь, как только она пришлет эту половинку рубля. С тем Алла и отправилась в Кисловодск.

Здесь она сразу же стала ведущей актрисой театра. Она сыграла Нину Заречную в чеховской   «Чайке», главные роли в пьесах «Камилла» и «Заза», имела шумный успех у публики и восторженные отзывы в местной газете, но чувство неудовлетворенности не покидало ее: она , что ее игра еще очень далека от совершенства, и вспоминала слова отца: «Если несколько провинциальных дур аплодировали тебе, не воображай себя Паганини!»

В Кисловодске побывал Санин, только что вернувшийся из Европы, посмотрел спектакли с Аллой и отругал за «трату таланта на чепуху». Он был в восторге от Элеоноры Дузе, великой итальянской актрисы, которая покоряла театральную Европу и Америку своей игрой в пьесах Ибсена и Метерлинка, и Алла, разорвав контракт с театром и продав часть драгоценностей, отправилась за границу. Она гонялась за Дузе чуть ли не по всей Европе, побывала в Вене, Венеции, Милане, Швейцарии и, наконец, в Берлине попала на ее спектакль. «Божественное искусство Дузе» –   записала Алла в дневнике.

По возвращении в Россию она стала играть в Костроме, в местном театре. Игра ее обрела новые краски, талант актрисы набирал силу. Осенью 1900 года произошла встреча, ставшая судьбоносной в жизни Аллы: в Кострому на гастроли со своей труппой приехал Павел Орленев.

Имя Павла Николаевича Орленева гремело по всей России, он стал родоначальником нового амплуа в российском театре – «неврастеника». Выдающийся актер, кумир театральной публики, особенно ее женской части, он страдал распространенной российской хворью – алкоголизмом; немало спектаклей было отменено во времена его запоев, и по этой причине он не мог надолго задержаться ни в одном из столичных театров.

Орленев задумал ставить «Братьев Карамазовых», и ему нужна была актриса на роль Грушеньки. В Кострому он приехал, не надеясь найти что-нибудь путное, и вдруг увидел на сцене незнакомую ему актрису Аллу Назимову. Ее игра потрясла его, он прибежал за   кулисы,   и   между   ними   состоялся такой разговор:

– Вы пойдете со мной? – спросил Орленев.

– Да, хоть на край света! – ответила Алла.

– И защитите меня от себя?

– Я буду вашей служанкой, вашей нянькой, вашей матерью, вашей любовницей, всем, кем вы захотите, чтобы я была!

– Клянитесь!

– Бог мне свидетель, я останусь с вами, пока вы не скажете покинуть вас, – сказала Алла и перекрестилась.

– Аминь! – и Орленев поцеловал Аллу.

Четыре года труппа Орленева колесила с гастролями по России. Алла играла Грушеньку, Сонечку Мармеладову, Оленьку в «Горе-злосчастии» В. Крылова и множество других ролей. В Вильнюсе они поочередно с Орленевым играли роль сына Наполеона в пьесе «Легион», благо, были почти одного роста (Алла –160 см, Орленев –162 см).                                      

Побывали они с гастролями в родной Ялте, встречались там с Чеховым. «Я заглянул к Орленеву вчера и познакомился с Левентон, она живет с ним в одной квартире», – писал Чехов Ольге Книппер в августе 1901 года. «Левентон» – очевидно, еврейское происхождение Аллы уже не было секретом, и неудивительно: Орленев в подпитии публично называл ее «моя жидовка».

В 1903 году Орленеву предложили 6-месячный контракт в петербургском театре Неметти, и он настоял на том, чтобы на ведущие женские роли была приглашена Алла Назимова. Неметти согласился. Сезон открылся ибсеновскими «Привидениями», успех был сенсационный. На очереди был спектакль по пьесе Евгения Чирикова «Избранный народ», которую порекомендовал Орленеву Максим Горький. Алла должна была играть главную роль еврейской девушки, возлюбленной русского юноши, но перед самым открытием спектакль был запрещен: властям не понравились сцены еврейского погрома.   «Спектакль нужно показать за границей», – посоветовал Орленеву Горький, и после гастрольных скитаний по России труппа оказалась за рубежом.

21 января 1905 года начались гастроли в Лондоне. На премьере «Избранного народа» присутствовал весь цвет русской эмиграции, по-разному воспринявший спектакль. Известная в Лондоне хозяйка салона и по совместительству агент царской охранки Ольга Новикова, блистая бриллиантами, в гневе ушла из зала в середине монолога героини. А Петр Кропоткин и другие эмигранты овацией приветствовали участников спектакля.

Спектакли «Привидения» и «Гедда Габлер» не понравились лондонским театралам: Ибсен показался им «мрачным и депрессивным», но все в один голос отмечали прекрасную игру актеров, особенно Аллы Назимовой. Среди оценивших пьесы и игру был знаменитый английский писатель Джером К. Джером, который дал Орленеву рекомендательное письмо своему американскому приятелю Чарльзу Фроману, владельцу нескольких бродвейских театров, и в феврале 1905 года труппа прибыла в Нью-Йорк.

Фроман был в отъезде, Орленева и Назимову принимал его партнер Ал Хейман: ноги на столе, шляпа на затылке. «Попроси эту свинью дать нам театр на одно бесплатное представление», – сказал по-русски Орленев Алле, выучившей в Лондоне несколько английских слов. А Хейман, прочитав письмо Джерома, задумался. В Нью-Йорке, приютившем эмигрантов со всех концов света, были немецкие, итальянские, еврейские театры, русского не было ни одного. «Для звезды он не вышел ростом, – думал он, – а она хороша, очень хороша! Можно попробовать». «Через две недели вы сыграете один дневной спектакль, – объявил он гостям о своем решении. – Но учтите: все расходы, не связанные со спектаклем, – за ваш счет!»

23 марта в театре Herald Square Theatre труппа показала «Избранный народ». Присутствовавшие на спектакле критики отметили Аллу Назимову, «актрису уди-вительного темперамента и техники»: «Посмотрите, как она плачет: наши актрисы, боясь повредить грим, плачут “от висков и лба”; Назимова же проливает слезы из глаз, промакивает их платочком, и к концу монолога у нее красный   нос!»   Газета   “American” писала:   «Мы могли не понимать язык пьесы, но язык Аллы Назимовой универсален, это язык души».

Успех спектакля был несомненным, и труппа получила возможность играть по два спектакля в неделю. Вдохновившись успехом, Орленев решил поставить «Царя Федора», и за 10 дней Алла отрепетировала роль царицы Ирины и сшила 22 сложных костюма: вот где пригодились гимназические уроки рисования и шитья!

Знаменитая Гертруда Уитни, выдающийся скульптор и покровительница искусств, посмотрев «Федора», назвала Орленева и Назимову величайшими актерами. Мнение Уитни много значило, и Фроман посылает труппу в турне по Америке. Алла Назимова   становится звездой первой величины, и это не могло не уязвить самолюбия Орленева, привыкшего главенствовать во всем. К тому же, его обвинили в нарушении контракта и присвоении денег, и Орленев решил вернуться в Россию. Его российская карьера сложилась довольно удачно, в 1926 году он одним из первых стал народным артистом Российской Федерации.

А Назимова осталась в Америке. За ее выступлениями пристально следили знаменитые братья Шуберты, могущественные владельцы театров по всей Америке и тоже, кстати, выходцы из России. Старший брат, Ли Шуберт, встретился с Аллой и предложил ей пятилетний контракт с одним условием: за полгода овладеть английским языком. Она, не задумываясь, согласилась, но поставила свое условие: в качестве дебюта она будет играть «Гедду Габлер». Шуберт засомневался: «Ваш Исбен (именно так он говорил – Исбен) не сделает кассы», но она стояла на своем, и он согласился.

Полгода упорнейшего труда, и 12 ноября 1906 года – премьера в нью-йоркском Princess Theatre. На следующий день “New York Times” писала: «Англоговорящая сцена сегодня сделалась богаче на одну великую актрису: мадам Алла Назимова показала одно из наиболее ярких и разнообразных исполнений, какие видела наша сцена за годы ее существования». Будущий выдающийся американский драматург и нобелевский лауреат Юджин О’Нил смотрел спектакль десять раз: «Он дал мне первое понятие о современном театре, в котором живет правда». Видя, как публика ломится в театр, Шуберт, соглашавшийся сначала только на дневные спектакли, дал Алле другое помещение и разрешил ей играть «ее Исбена» столько, сколько она захочет.

Она действительно играла Ибсена с упоением. После «Гедды Габлер» на сцене появился «Кукольный дом», затем «Строитель» и другие пьесы, с которыми она объездила всю страну. Ее гастроли принесли Шуберту 4 миллиона долларов дохода, и он решил открыть новый театр и назвать его именем Назимовой. Театр Nazimova’s 39th Street Theatre открылся 18 апреля 1910 года пьесой Ибсена «Маленький Эльф». «Назимова становится несравненной на американской сцене в изображении женщин с мятущейся душой», – отмечали газеты после спектакля.

Известность Аллы растет, корреспонденты берут у нее интервью («Как вы относитесь к Шекспиру?» – «Его героини кажутся мне в большей мере идеалами, чем живыми людьми, но я бы хотела быть мужчиной, чтобы сыграть Гамлета...»), она приглашена в Белый Дом на прием к Теодору Рузвельту («Я кое-что переняла у него, видя, как он подготовился к встрече, запомнив имена людей»). Растут и ее доходы: она покупает дом около Нью-Йорка и называет его «Хуторок» (“Who-Torok” – для американских друзей), где проводит редкие дни досуга с приехавшей к ней сестрой Ниной и племянником Ваней Левентоном, который в 30-е годы станет крупным кинопродюсером Вэлом Льютоном.

Ее репертуар не ограничивается Ибсеном, и, возможно, не меньшую   популярность и любовь зрителей, особенно зрительниц, принесли ей мелодрамы, комедии и водевили, в которых, по мнению критиков, она «проигрывает всю шкалу   женского обаяния, сверху донизу».

Пьеса «Белла Донна» по роману Роберта Хиченса сыграла важную роль в ее жизни не только потому, что пользовалась огромным успехом, но и по другой   причине: в пьесе ее партнером был английский актер Чарльз Брайант, с которым она на долгие годы связала свою жизнь: в декабре 1912   года они стали   мужем и женой. Но уже через несколько дней после их свадьбы всезнающие газеты сообщили, что Назимова, оказывается, – неразведенная мадам Головина, и   это испортило ей немало крови, пока она, наконец, официально не развелась с Сергеем Головиным в 1923 году через советское консульство в Нью-Йорке.

И еще одна пьеса стала этапной для карьеры актрисы Назимовой: одноактная, длившаяся всего 35 минут, драма «Невесты войны». Шел 1914 года, в Европе разгорался пожар войны, в которую Америка не хотела ввязываться, и проникнутая пацифистским духом пьеса, героиня которой организует движение протеста против приказа короля женщинам рожать больше детей для будущих войн, была очень созвучна настроению американского общества.

Знаменитый продюсер Люис Селзник задумал сделать экранизацию пьесы и пригласил Назимову сыграть главную роль. Вышедший в 1916 году на экраны фильм «Невесты войны» (“War Brides”) стал дебютом киноактрисы Аллы Назимовой. Студия “Metro Pictures” заключила с ней контракт на самых выгодных для нее условиях: она стала самой высокооплачиваемой актрисой, ей было предоставлено право утверждать режиссера, либретто и актера на роль главного героя, которым почти всегда становился Чарльз Брайант.

В последовавших за «Невестами войны» фильмах «Разоблачение» (“Revelation”), «Игрушки судьбы» (“Toys of Fate”), «Око за око» (“Eye for Eye”) она создала   галерею   женских образов, в   чем-то близких ибсеновским героиням, глубоко чувствующих, сильных духом. В 1918 году Назимова становится «актрисой года», ее сравнивают с великими актрисами Сарой Бернар и Элеонорой Дузе.

В последующие годы ее излюбленным типом героини была таинственная обольстительница, роскошная и коварная. Таинственность, экзотика была присуща и самой актрисе, с ее нестандартной, запоминающейся внешностью, и атмосфере, которой был наполнен ее голливудский дом – великолепный «Сад Аллы». В 20-х годах Алла Назимова («Мадам», как называла ее публика) была своего рода мифологической фигурой в Голливуде.

В студии “Metro Pictures” она снялась в 11 фильмах, и почти все они имели кассовый успех. Но сама она далеко не всегда была удовлетворена тем, что она делала, и в начале 1921 года она разорвала контракт со студией и решила сама заняться производством фильмов. Ее первой самостоятельной работой была экранизация «Дамы с камелией» (“Camille”), в которой она играла главную роль, а в главной мужской роли снялся знаменитый Рудольфо Валентино. Снятый в стиле модерн, фильм был довольно прохладно встречен публикой и критикой.

Затем появилась тоже довольно спорная экранизация ибсеновского «Кукольного дома» (“A Doll’s House”) и еще более рискованная попытка воплощения пьесы Оскара Уайльда «Саломея» в виде кинематографического балета (“Salome”). Фильм выявил еще одну сторону дарования Назимовой – талант танцовщицы, однако интересный, дорогостоящий эксперимент оказался преждевременным и потерпел коммерческий крах. Актриса оказалась в чрезвычайно трудном материальном положении, ей пришлось продать студию и превратить свой роскошный голливудский дом в гостиницу. Разочаровавшись в кинематографе, она решила вернуться на сцену.

В 1923 году на гастроли в Нью-Йорк приехал Московский Художественный театр. Назимова с волнением ждала и боялась свидания с прошлым: как встретят ее, теперешнюю, бывшие ее коллеги? На приеме, устроенном по поводу гастролей, сама она не решилась подойти к актерам, но ее заметил Москвин, подошел к ней и   за руку потащил   к Станиславскому.

Тот обнял ее и поцеловал, Ольга Книппер-Чехова тоже обняла ее:

– Подумать только, не подойти повидать нас!

– Да вы все уже забыли меня!

– Мы видели всё, что ты сделала в кино...

После спектакля «Дагмар», в котором Алла играла ведущую роль, она получила от Станиславского букет с запиской: «Алле Назимовой, которая была с нами в нашем артистическом детстве». Потом они встретились и долго беседовали. Алла расспрашивала о жизни в России, Станиславский отвечал уклончиво.

Двое актеров из труппы МХТ после гастролей остались в Нью-Йорке: Мария Успенская и Аким Тамиров. Впоследствии оба они снимались в Голливуде.

Время от времени Назимова появлялась в кинофильмах, но главной ее работой оставался театр. Она переиграла множество ролей в американских пьесах, неизменно с успехом, иногда скандальным (в пьесе «Коллизия» она играла роль благородной проститутки, и по требованию католических групп спектакль был запрещен). Однако вершиной ее артистической деятельности стали образы, созданные ею в пьесах «Вишневый сад» и «Месяц в деревне».

Чехову не нравилось, что Станиславский не видел в пьесе комедию. Играя Раневскую, Назимова не тушует ее иногда смешную нарочитость, беспомощность, но знаменитый кинорежиссер Кюкор вспоминает, как она внезапно переходила от комедии к трагедии, когда бросалась к учителю, рыдая так, как будто она только что несла тело утонувшего сына.

В тургеневском «Месяце в деревне» она играла Наталью Петровну.   Режиссировавший   спектакль Роберт Мамулян однажды сказал ей: «Если лучшие американские актрисы придут посмотреть лишь одну из ваших сцен на репетиции, они должны будут перестать играть и начать продавать чулки!» Маленькую роль служанки Кати в спектакле играла молоденькая Кэтрин Хэпберн, которую впоследствии сменила Глеска Маршалл, посвятившая Назимовой всю свою жизнь и ставшая ее приемной дочерью.

В январе 1932 года в Нью-Йорк приехал Александр Санин. Теперь он был главным режиссером Александринского театра, и театр Метрополитен пригласил его поставить оперу по пьесе Юджина О’Нила «Император Джонс». Назимова в это время играла в другой пьесе О’Нила «Траур – участь Электры», и когда Санин пришел посмотреть спектакль, была обуяна страхом: она помнила, как был жесток в критике ее бывший возлюбленный и как честил ее когда-то за пустую трату таланта. Но Санин после спектакля сказал ей в ее гримерной: «Алла, ты величайшая актриса в мире!»

Потом опять был ее любимый «Исбен»: со спектаклем «Привидения» она объездила всю страну, побывала и в Чикаго, где гостила у своей крестницы Нэнси Дэвис, будущей первой леди Нэнси Рейган. «Зим» – так любовно, как и в детстве, звала свою крестную мать Нэнси.

В кинематограф пришел звук, и Назимову опять потянуло в кино. Она не любила свою работу в немых фильмах: «Боже мой, как мы переигрывали...» Но критика была иного мнения: «Она (Назимова) и Чаплин стали – и остались – гигантами экрана, потому что они одни создали   для себя отчетливые   средства мимического выражения, растворив себя в кино и кино в себе».

По приглашению Селзника она переехала в Голливуд и стала сниматься, уже в звуковом кино. В основном это были роли второго плана, но были и большие интересные работы: актриса в антифашистском фильме «Побег» (“Escape”), польская аристократка в фильме «В наше время» (“In Our Time”), где ее партнером был Михаил Чехов.

Но театр не отпускал ее. Премьера спектакля по пьесе Чапека «Мать» состоялась   в Нью-Йорке в   дни, когда Гитлер захватил Чехословакию, и чувства героини пьесы, потерявшей на войне двоих сыновей и пославшей на фронт третьего, были понятны публике, которая устроила своей «Нэзи» овацию.

Роль в пьесе Чапека стала последней театральной работой Назимовой. Она играла еще в радиопьесах: в радиоспектакле   «Это одинокое сердце»   (“This Lonely Heart”) она рассказала американскому зрителю о Чайковском и Надежде Филаретовне фон Мекк.

Последние годы жизни она провела в Голливуде. С Чарльзом Брайантом она давно разошлась, жила на правах пансионерки в «Саду Аллы» с Глеской Маршалл, писала мемуары, никогда, впрочем, не изданные, но любовно сохраненные и дополненные Глеской. Время от времени снималась в кино, последний фильм с ее участием «Мост через реку Сан- Луис» (“The Bridge of San Luis Rey”) появился в 1944 году.

Алла Назимова умерла от инсульта 12 июля 1945 года. Она похоронена на знаменитом голливудском кладбище Форест-Лоун (Forest Lawn).

Российская актриса Алла Назимова сыграла выдающуюся роль в становлении американского театра. Во многом благодаря впечатлению от ее игры стали писать для театра Юджин О’Нил и Теннеси Уильямс. А о ее вкладе в американский кинематограф свидетельствует звезда в Аллее Славы Голливуда с надписью: “NAZIMOVA”.

Эрнст Нехамкин

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 



 

Make a free website with Yola