Русские американцы

 ГРИГОРИЙ ПЯТИГОРСКИЙ: ДЛЯ МЕНЯ ВИОЛОНЧЕЛЬ – САМОЕ ВАЖНОЕ НА СВЕТЕ

Летом 1921 года через пограничную с Польшей реку Збруч в ночной темноте переходили двое. Они несли над головами футляры инструментов – один большой, другой поменьше. В большом футляре была виолончель, в малом – скрипка. Когда беглецы достигли польского берега, дрожащий от холода скрипач сказал: «Мы в безопасности – мы пересекли границу», на что виолончелист ответил: «Мы сделали больше – мы навсегда сожгли за собой мосты».

Скрипача звали Мишей Мишаковым, он станет первой скрипкой знаменитых симфонических оркестров США, а виолончелистом был Григорий Пятигорский, один из самых выдающихся исполнителей XX века.

Григорий Павлович Пятигорский (Gregor Piatigorsky) родился 17 апреля 1903 года в Екатеринославе (ныне Днепр), в семье книготорговца Исаака Абрамовича Пятигорского, который после крещения стал Павлом Ивановичем, и Баси (впоследствии Марии) Амчиславской. Павел Иванович был не столько торговцем, сколько музыкантом, он играл в местном оркестре на скрипке и альте и даже пытался учиться у знаменитого педагога Леопольда Ауэра, но профессиональным скрипачом не стал, а научил играть на скрипке и фортепиано сына Гришу.

Но сын на одном из концертов, а их часто посещала семья Пятигорских, услышал звучание виолончели, и инструмент его покорил. Ему нравилось не только звучание виолончели, но и способ игры на ней, и даже играя на своей скрипке, он ставил ее вертикально. Увлечение сына было замечено, и в семь лет он стал обладателем виолончели.

Сначала сына пытался учить отец, утверждая, что все струнные инструменты – близкие родственники, но потом, убедившись, что родство не такое уж близкое, он нанял учителя, который научил его играть простые пьески. Затем был еще один учитель, и мальчик явно делал успехи. Когда летом в городе на гастроли собрались музыканты со всей России, отец попросил виолончелиста Алексея Кинкулькина, ученика знаменитого немецкого педагога Юлиуса Кленгеля, послушать сына. Вердикт виолончелиста был суров: «Отставь в сторону виолончель. У тебя нет никаких способностей к игре на ней». Можно себе представить, что почувствовал Кинкулькин, когда в 1922 году он встретил Григория Пятигорского, учившегося у того же Кленгеля.

Отец Павла Ивановича мечтал, чтобы сын продолжал семейную традицию и продавал книги, когда же тот уехал учиться у Ауэра, лишил семью сына финансовой поддержки. Переговоры Гриши с дедом окончились провалом, семья оказалась в отчаянном положении, и       мать Гриши послала восьмилетнего сына поискать работу в качестве музыканта.

На бирже труда у мальчика спросили, играл ли он где-нибудь. «В домашнем квартете с отцом и братом», – ответил Гриша. «Но ведь в квартете играют четыре музыканта, а вас было трое», – заметил чиновник. «Партию альта я пел», – пояснил юный музыкант. Когда же на просьбу чиновника сыграть что-нибудь «цыганское», и Гриша сыграл популярные в то время «Маруся отравилась» и «Очи черные», он получил работу в ночном клубе. Затем он некоторое время работал тапёром в кинотеатре, сопровождая немые фильмы соответствующей музыкой.

После смерти деда семья Пятигорских переехала в Москву. Гриша поступил в Московскую консерваторию в класс профессора Альфреда фон Глена (Alfred von Glehn). Он получал стипендию, но для поддержки семьи приходилось подрабатывать, играя в трактирах и ресторанах.

Летом вместе с отцом и братом Леонидом они отправились на гастроли по Волге в составе наспех сколоченного оркестра. Оркестр был так плох, что даже неискушенные провинциалы отказывались посещать концерты. С трудом добравшись до Астрахани, оркестр распался, оркестранты разбрелись кто куда. Заработанных денег хватило только на два билета домой, и решено было для пополнения финансов оставить Гришу, как имеющего опыт заработка. Его взяли на работу в уличный оркестрик на место заболевшего виолончелиста, но тот быстро поправился, и юному виолончелисту предложили играть на скрипке. Гриша терпеть не мог ощущать что-то под подбородком, поэтому, как в раннем детстве, ставил скрипку вертикально, за что был уволен. Затем он немного поработал в кафе и решил, что пора возвращаться. Заработка на билет до Москвы не хватило, и часть пути ему пришлось прятаться на самой верхней полке вагона.

Профессор фон Глен был блестящим исполнителем, но не преподавателем. На его уроках Гриша изо дня в день играл один и тот же простенький этюд, хотя вне уроков играл намного более сложные пьесы и даже кое-что сочинял. На студенческом концерте он так поразил публику и профессора своим выступлением, что на его следующие занятия студенты пришли послушать его, и когда он опять заиграл свой надоевший этюд, профессор отправил его домой, сказав: «Не могу тебя понять».

Однажды в трактире, где подрабатывал Гриша, какой-то незнакомец попросил сыграть ему что-нибудь из Баха. Когда удивленный Гриша начал играть, послышался крик: «Эй, кончай мучить свою кошку!» Вдрызг пьяный посетитель подошел к музыканту и ударил инструмент сапогом, разломав его. Незнакомец, заказавший Баха, помог собрать обломки в футляр.

Грише пришлось купить самую дешевую виолончель, но с ней ему повезло: его взяли в оркестр одного из лучших ресторанов Москвы. Музыканты рассказали ему, что сюда приходит некто Афанасьев, который всем другим инструментам предпочитает виолончель и всегда требует, чтобы ему играли мелодию из балета Минкуса «Фиаметта». Когда Гриша сыграл Афанасьеву его любимую «Фиаметту», тот вручил ему пачку денег на покупку лучшего инструмента. Обрадованный Гриша купил виолончель знаменитого Гварнери, которая звучала хорошо, хотя оказалась подделкой.

Как-то в ресторан пришла группа профессоров консерватории. Услышав Гришу, они попросили, чтобы он сыграл им что-нибудь. Гриша сыграл для них несколько пьес и заслужил аплодисменты. Он ждал, что они подойдут и поговорят с ним, но они через официанта прислали ему на подносе чаевые. Возмущенный Гриша подошел к ним и швырнул их деньги на стол, за что немедленно был выброшен с виолончелью за дверь в снег.

Оставшись без работы, он пытался продать виолончель, чтобы расплатиться с хозяйкой комнаты, где он жил, но продать подделку ему не удалось, и виолончель у него забрала хозяйка в счет оплаты за жилье.

В комнате Гриши не топили, и он в поисках тепла околачивался в консерватории, где его увидел директор Михаил Михайлович Ипполитов-Иванов. В разговоре с Гришей он пожурил его за то, что обидел профессоров, посетовал, что тот играет в неподобающем месте, и напоследок сказал: «Иди домой и не беспокойся. Неужели ты думаешь, что ты нам не нужен?»

На следующий день профессор фон Глен снабдил Гришу деньгами и маленькой «девической» виолончелью. «Эта виолончель поможет тебе развить вкус к лирической и элегантной музыке», – сказал профессор.

Через некоторое время Гришу позвал профессор Федор Федорович Кёнеман, который вел в консерватории класс фортепиано. Он сообщил, что у Шаляпина заболел музыкант, который в концертах заполнял паузы между выступлениями певца, и Грише предложено на три концерта заменить заболевшего музыканта, а аккомпанировать ему будет профессор.

Большой зал консерватории заполнялся публикой, и Гриша с Кёнеманом приступили к работе. Они играли «Полонез» чешского композитора Давида Поппера, и Гриша, с удивлением услышав, как всегда сдержанный джентльмен Кёнеман играет в такой бесшабашной манере, сам стал играть не менее бравурно. Однако, несмотря на их потуги, никто в публике не обращал на них внимания.

Вспоминает Григорий Пятигорский: «Шаляпин стоял в кулисах. Я с восхищением смотрел на него. Это был человек, который, как громадная гора, не нуждался в доказательстве того, чтобы быть гигантом. Ему не нужно было петь или действовать – просто быть там, высоко над миром».

В перерыве Гриша спросил Кёнемана, что они будут играть дальше. «Все равно. Никто не заметит пару блох на спине слона», – ответил профессор.

Григорий Пятигорский: «Мое раненное самолюбие заявило о себе, когда я столкнулся со зрителями на втором концерте. Гневно я потребовал тишины, но не получил никакой реакции. Когда Кёнеман, наконец, начал «Полонез», он звучал жалко потерянным, и я вступил в свое соло в безумной ярости. Я топал ногами, кричал, бросал смычок в воздух, ловил его и закручивал виолончель, прежде чем снова играть. Должно быть, я совершил еще более невероятные подвиги клоунады, потому что публика стала внимательнее, и в конце пьесы была овация. Я должен был играть один “бис”, затем другой.

Шаляпин стоял в двери сцены, полностью заполняя ее своим массивным телом. Его гнев был ужасен; его угрожающие взгляды и жесты пугали меня. Я не осмеливался пройти через эту узкую дверь. Единственным безопасным местом для меня было то, где я и был – на сцене. Он показывал мне кулак и ругался, пока я справлялся с большим количеством “бисов”.

Когда Шаляпин отошел от двери, я перестал играть и выбежал. Спустя несколько минут господин Качук (администратор Шаляпина – Э. Н.) сказал мне: “Шаляпин тебя не забудет. И ты не простишь себе свои дешевые трюки. Теперь забирай свою виолончель и прощай. Я найду кого-нибудь менее эксцентричного для следующего концерта”.

Качук был прав. Шаляпин меня не забыл. Много позже, когда мы стали друзьями, он вспомнил этот инцидент, к нашему взаимному развлечению. Качук был прав и в своем прогнозе, что я не прощу себе. Мне все еще стыдно».

Григорию Пятигорскому было четырнадцать лет, когда произошла революция: «Гигантский вулкан ожил, и Россия задрожала». Об учебе не могло быть и речи, нужно было искать работу.

Как-то хозяйка его комнаты спросила у него: «Ты знаешь профессора Льва Цейтлина? Он скрипач». «Знаю только это имя», – ответил Гриша. Когда его познакомили с Цейтлиным, он с изумлением узнал человека, который когда-то в трактире хотел слушать Баха, а потом помогал собирать обломки виолончели. Цейтлин пытался его отыскать, но не знал даже его имени. «Это судьба, что мы опять встретились», – сказал он.

Гриша занял место недавно умершего виолончелиста в струнном квартете Цейтлина, в котором, кроме руководителя, играли выдающиеся музыканты скрипач Константин Мострас и альтист Фердинанд Криш. Юный виолончелист очень полюбил своих старших коллег.

По совету Цейтлина, Гриша решил участвовать в конкурсе на место первой виолончели оркестра Большого театра и выиграл конкурс. Сейчас трудно себе представить, чтобы секцию виолончелей прославленного оркестра возглавлял мальчишка, который еще получал детскую продовольственную карточку, за что его прозвали «шоколадным бэби», хотя, по его словам, вместо сладостей он предпочел бы «сырую рыбу и картофельные очистки». Таково было время, и таков был мальчишка.

Несмотря на холод и голод, артистическая жизнь Москвы процветала. Музыканты играли для корифеев Художественного театра, участвовали в поэтических вечерах. Гриша увлекался Маяковским и Есениным и даже сам писал стихи, никому, впрочем, их не показывая.

Кроме сопровождения опер и балетов, оркестр давал симфонические концерты с приглашенными дирижерами и солистами. На одном из таких концертов оркестр под управлением польского дирижера Гжегожа Фительберга должен был впервые в России исполнять симфоническую поэму Рихарда Штрауса «Дон Кихот». Обратившись к оркестрантам, дирижер сказал: «Соло виолончели в этой пьесе очень сложно. Я не сомневаюсь, что ваш первый виолончелист, хоть и очень молодой, но способный музыкант. И все же это произведение в Европе всегда исполнялось с приглашенным солистом. Поэтому я пригласил господина Гискина». (Осип Гискин был лишь на пять лет старше Гриши. Впоследствии он эмигрировал в США и играл в ансамблях, в том числе с Альбертом Эйнштейном – Э. Н.).

Когда Фительберг был готов начать, раздались голоса протеста. «Наш виолончелист может играть так же хорошо, как и любой! Нам все равно, что они делают в Европе. Мы здесь, в Большом театре Москвы», – крикнул кто-то, и уязвленный Гискин ушел. После завершения «Дон Кихота» Фительберг обнял Гришу, и оркестр сыграл туш.

Столь необычный и триумфальный старт имел столь же необычный финал. Сразу после репетиции, без видимых причин, руководство Большого театра отправило Гришу в дом отдыха, и концерт состоялся с виолончелистом оркестра Виктором Кубацким в качестве солиста.

Пролетарская власть в целях культурного просветительства трудящихся посылала музыкантов на фабрики, в заводские и красноармейские клубы играть для неискушенных слушателей не слишком сложные произведения. Платили исполнителям натурой: шоколадом, консервами, и никто этому не противился. Как вспоминает Пятигорский, однажды только Шаляпин возмутился, когда на обувной фабрике ему заплатили детскими туфельками.

Менялись названия городов, улиц, и когда дело дошло до того, чтобы дать новые имена в области искусства, Гришу вместе с коллегами пригласили на встречу с комиссией под председательством наркома просвещения Луначарского. Гришиному квартету было предложено присвоить имя Ленина. «Почему не Бетховена?» – громко спросил Гриша, но кто-то пнул его под столом.

Коллективы, получившие имя Ленина, были приглашены в Кремль. Пятигорский вспоминает: «Ленин тепло приветствовал наш квартет. Он был один. Мы пили чай и играли одну часть квартета Грига. Когда мы уходили, Ленин вышел вместе с нами в прихожую и помог Цейтлину надеть пальто. Ленин пожал всем руки, сказал: “Спасибо, товарищи”, а мне: “Я прошу вас остаться”. Испуганный, я прошептал на ухо Цейтлина: “Если я не выйду отсюда в ближайшее время, позвоните мне, пожалуйста”. Они ушли.

Я пошел за Лениным по узкому коридору в кабинет. “Садитесь”. Я держал виолончель около себя. Он посмотрел на нее. “Это хороший инструмент?” “Не очень”. “Лучшие инструменты были в руках богатых любителей. Скоро они окажутся в руках профессиональных музыкантов, богатых только талантом”.

Он говорил с легкой картавостью. В его внешнем виде не было ничего от могущественного революционера. Его манера говорить была простой и мягкой. Его пиджак, его туфли были, как у соседского портного. Он был похож на благонамеренного провинциального дядю, и пока он сидел в кресле и смотрел на меня, как будто поощряя меня сказать что-нибудь, мое беспокойство исчезло.

“Вы очень молоды, но у вас ответственная должность. Странно, что только в музыке и математике очень молодые могут достичь известности. Вы когда-нибудь слышали о ребенке архитекторе или хирурге?”– сказал он, улыбаясь. “Нет, но я слышал о детях-шахматистах”.

“Совершенно верно. Вы играете в шахматы?” И, не дожидаясь ответа и как бы размышляя: “Шахматы были бы хороши и для россиян-шашистов. Это дает им повод в нашей стране бороться – выиграть или проиграть или сделать ничью, на равных условиях и по заслугам”. Он резко изменил тему: “Это правда, что вы протестовали на комиссии?” “Я прошу прощения” – ответил я, слегка заикаясь. “"В вашем возрасте сначала говорят, а потом думают”, – сказал он без следов сарказма. “Я не эксперт в музыке, но знаю, что квартету нет более подходящего имени, чем Бетховен”. “Я так рад этому. Так вы не сердитесь на меня?” “Нет, – сказал он, снова улыбаясь. – Но вот что я хочу сказать вам. Остается только то, что логично. Время фильтрует примеси и исправляет ошибки, особенно если они сделаны в такие моменты. Струнный квартет имени Ленина не продлится долго, Бетховен останется."

Он говорил общими словами, не касаясь больших тем. Но все, что он сказал, было глубоко человеческим и сказано с обезоруживающей простотой.

Позже наш квартет принял участие в торжестве, на котором выступали Ленин и Троцкий и впервые квартет не носил имя Ленина. Я подошел повидаться с ним. Он был окружен многими людьми, но в тот момент, когда он заметил меня, он указал на строку в программе, которая гласила: “Первый государственный струнный квартет”. Он сказал: “Видите?” Это был последний раз, когда я его видел».

Григорий был успешным музыкантом, но чувствовал необходимость более основательной подготовки на уровне консерватории. Несколько уроков он взял у знаменитого виолончелиста Анатолия Брандукова, который недавно получил в консерватории должность профессора, но стать его полноценным учеником Гриша не хотел, не желая обидеть своего профессора фон Глена. Лучше всего было бы учиться за границей, и он попросил у Луначарского разрешения уехать на учебу во Францию или Германию. Луначарский наотрез отказал, заявляя, что Пятигорский нужен в Москве. Вторая попытка получить разрешение также кончилась неудачей, и Гриша откровенно предупредил наркома, что убежит.

Летом 1921 года Гриша вошел в состав гастролировавшей по Украине группы певцов и музыкантов Большого театра. Когда артисты прибыли в пограничный с Польшей город Волочиск, часть группы за немалую мзду договорилась с местными контрабандистами, что те покажут им способ перебраться через границу.

Темной ночью беглецов подвели к узкому мосту через пограничную реку Збруч и приказали бежать, но как только они ступили на мост, с обеих сторон раздались выстрелы. Гриша и его товарищ по оркестру Миша Мишаков спрыгнули с моста в воду, подняв над собой инструменты. Река была мелкой, и беглецы успешно перебрались на польскую сторону, понимая, что им обратной дороги нет.

Польские пограничники потребовали предъявить документы, которых у новоявленных эмигрантов не было – контрабандисты предупреждали: «Никаких документов при себе». В качестве доказательства, что они не шпионы, музыканты сыграли «Прекрасный розмарин» Крейслера. «Добже, добже», – сказал начальник заставы, но все-таки отправил их с жандармом в комендатуру. По дороге им удалось вскочить в поезд, отправлявшийся во Львов.

Во Львове Гриша в поисках еды зашел в ресторан, где маленький оркестр играл вещи, знакомые Грише по его ресторанному прошлому, и он попросил виолончелиста дать ему поиграть. Оказалось, что виолончелист слышал о Пятигорском, и когда тот рассказал об обстоятельствах своего бегства из России, посоветовал ему ехать в Варшаву и снабдил его деньгами на два билета.

В Варшаве Гриша встретился с дирижером Гжегожем Фительбергом, который когда-то обнимал его после незабываемого исполнения«Дон Кихота» Рихарда Штрауса. С его помощью оба беглеца получили работу в Варшавском филармониеском оркестре: Гриша стал ассистентом концертмейстера виолончелей, Миша – концертмейстером секции скрипок.

Концерты оркестра часто посещала пожилая пара американцев – мистер и миссис Адольф Хелд. Они возглавляли в Польше большое благотворительное агентство, и Гриша подружился с ними. Несмотря на отсутствие общего языка, они относились к нему, как к родному сыну. Он мог приходить к ним, когда хотел, и практиковаться сколь угодно долго.

Мишаков уехал к братьям в Америку, Гриша хотел присоединиться, но мистер Хелд посчитал, что ему нужно продолжить учебу в Берлине. Он брался оплатить все расходы и не ограничивать время учебы.

В Берлине Гриша начал брать частные уроки у знаменитого виолончелиста и педагога Хуго Беккера (Hugo Becker). Первое, что потребовал Беккер от нового ученика – забыть все, что он играл раньше. Четыре урока он показывал, как нужно манипулировать смычком, на пятом уроке он заявил, что Гриша готов исполнять сложную музыку, и предложил сыграть по очереди одну и ту же вещь, а потом обсудить исполнение каждого. Беккер начал играть Концерт для виолончели Дворжака. Пятигорский вспоминает: «Я видел, как со смычка слетала канифоль, понималась и падала во все стороны. Лишившись части волос, смычок стучал по бокам виолончели. Трость смычка ударила по струнам. После какого-то стука левой рукой по грифу он остановился. Я не осмеливался смотреть на него. Он что-то спросил. Его голос звучал счастливо. Я посмотрел на его лицо и увидел, что он счастлив».

Гришин немецкий был еще слаб, на занятиях присутствовал переводчик. «Профессор спрашивает, как вам понравилось». «Это было ужасно», – сказал Гриша. Переводчик колебался: «Что мне сказать ему?» – «Скажите, что все было прекрасно».

Неизвестно, что сказал профессору переводчик, только тот побагровел и заорал: «Вон отсюда, самодовольный невежественный мужик!»

Разочаровавшись в том, что уроки с Беккером так нелепо прервались, Гриша всерьез подумывал о возвращении в Москву, но потом поехал в Лейпциг учиться у Юлиуса Кленгеля (Julius Klengel), всемирно известного виолончелиста и педагога. При встрече профессор не стал спрашивать, что бы хотел сыграть Гриша, а подошел к роялю и начал играть концерт Гайдна. Послушав Гришу, он остался доволен исполнением, особенно тем, что Гриша играл каденции, сочиненные самим Кленгелем.

У Кленгеля был особый метод обучения: студенты учились друг у друга. Он говорил, что у такого-то прекрасное вибрато, а у другого замечательная трель, и студенты, подражая чьему-то вибрато или чьей-то трели, делали успехи.

Как-то у профессора собрались его прежние ученики, и среди них оказался тот самый Кинкулькин, который когда-то вынес суровый вердикт Григорию Пятигорскому. Гриша напомнил ему об этом.

Была еще одна неожиданная встреча: когда Гриша отдыхал у товарища в Тироле, он наткнулся на своего бывшего учителя Хуго Беккера. Профессор знал, что его неблагодарный студент сейчас учится у Кленгеля, и раздраженно спросил: «Это ваша большевистская система перебегать от одного учителя к другому?»

После благополучного студенческого существования в жизни Григория Пятигорского неожиданно наступил очень тяжелый период. Когда его благодетель Адольф Хелд необоснованно высказал подозрение о слишком больших расходах своего подопечного, Гриша вспылил и отказался от финансовой помощи. Подходящей работы в Лейпциге не нашлось, и по совету Кленгеля и с его рекомендациями Григорий переехал в Берлин, но и там вакансий для музыкантов не было. А потом был и голод вплоть до кражи кошачьей пищи у хозяйки комнаты, и ночлег на скамейке в парке, когда его хозяйка выгнала за неуплату квартплаты, и служба в кафе, где Гриша играл музыкальный мусор, стесняясь слушавших его больших музыкантов. Ситуация улучшилась, когда его пригласили в Бреслау (ныне Вроцлав) участвовать в ансамбле «Позняк Трио», которое возглавлял пианист Бронислав фон Позняк.

В Бреслау состоялся первый сольный концерт Григория Пятигорского. Публика маленького зала тепло встретила молодого музыканта, в прессе появился хвалебный отзыв, правда, с искаженной фамилией исполнителя. Уже на второй его сольный концерт в большом зале все билеты были проданы, и у входа дежурила конная полиция.

Однако на сезон 1922 – 1923 гг «Позняк Трио» не имело ни одного предложения на выступления, и Грише пришлось искать работу. Он подрабатывал в качестве внештатного музыканта в Берлине на студии звукозаписи, но оплата была такая ничтожная, что он не смог платить квартплату. В перспективе был ночлег на садовой скамейке, но с ним была виолончель, на которую он надеялся.

В холодный ноябрьский вечер 1923 года по дороге на железнодорожную станцию, где Гриша собирался провести ночь, его встретил флейтист Пол Бозе из оркестра Берлинской филармонии. Он предложил ему принять участие в квинтете во главе со знаменитым пианистом Артуром Шнабелем (Artur Schnabel). Квинтет собирался исполнить произведение Арнольда Шёнберга «Лунный Пьеро», и ушедшего из квинтета виолончелиста должен был заменить Григорий, на что он, конечно, согласился.

Исполненный 5 января 1924 года «Лунный Пьеро» имел большой успех, и участие в нем Григория Пятигорского стало началом его вхождения в музыкальную элиту Берлина и долголетней дружбы и сотрудничества с Артуром Шнабелем.

Через несколько недель Григорий получил письмо, в котором его просили прийти с виолончелью в филармонию. Оказалось, что Пол Бозе так восторженно рассказывал о нем главному дирижеру оркестра Вильгельму Фуртвенглеру (Wilhelm Furtwängler), что тот захотел его послушать. После того, как Григорий сыграл несколько произведений Шумана, Дворжака, Баха, Фуртвенглер обнял его и предложил ему место солирующего виолончелиста оркестра.

Григорий Пятигорский: «Фуртвенглер имел противоречивый характер. Он был честолюбивым и ревнивым, благородным и тщеславным, трусом и героем, сильным и слабым, ребенком и человеком мудрости, как очень немецким, так и человеком мира. Он был единственным в музыке, неразделенным и уникальным.

Своеобразные манеры Фуртвенглера в дирижировании были постоянным источником обсуждения. Трудно объяснить его способность заставить свой оркестр достичь замечательного ансамбля без четких указаний с его стороны. Он не мог объяснить это сам. Возможно, именно это и заставляло оркестр острее понимать его намерения».

Первый концерт солиста Григория Пятигорского в сопровождении оркестра Берлинской филармонии состоялся 19 января 1925 года. Был исполнен Виолончельный концерт Дворжака. Отзывы были самые восторженные: «Презентация молодого мастерства Пятигорского и его многообещающего будущего является одним из самых красивых событий этого музыкального сезона».

В конце 1924 года на сольном концерте пианиста Осипа Габриловича Пятигорскому представили молодую очень красивую женщину Лиду Антик. Лида была пианисткой и происходила из богатой российской семьи. Она училась в Петербургской консерватории у Александра Глазунова, который высоко отзывался о ее таланте, но говорил, что она в большей степени музыкант, чем пианистка. В 1919 году ее семья переехала в Берлин, и она продолжила учебу в Берлинской консерватории.

В 16-летнем возрасте Лида вышла замуж, но брак был быстро расторгнут. В 1923 году она была обручена со скрипачом Яшей Хейфецем и ездила в Нью-Йорк знакомиться с его родителями. Хотя   роман с Хейфецем прекратился, они остались добрыми друзьями. Очарованный ее красотой и аристократичностью, Пятигорский влюбился, и в апреле 1925 года они поженились.

Лида старалась познакомить своего нового привлекательного мужа с людьми, которые могли бы продвинуть его карьеру, и познакомила его с Хейфецем. С их первой встречи они прониклись глубоким уважением друг к другу, продлившимся на долгие годы.

Пользуясь хорошим отношением к ней Глазунова, Лида написала ему письмо, в котором рассказала о Пятигорском и даже попросила композитора написать для него концерт.

Не имея достаточно средств, молодые поселились в «коммуналке», и Пятигорский искал любую возможность заработать, а когда необходимые деньги появились, они купили подходящую квартиру, которая сразу же стала местом сборища берлинской интеллигенции.

Каждую весну оркестр гастролировал по Европе. Пятигорский: «Был какой-то дух завоевания во главе с Фуртвенглером, этим поэтом дирижеров, ведущим свою армию к победе». Когда у Пятигорского была возможность, он гулял, интересовался незнакомыми городами, и именно во время этих прогулок он начал собирать произведения искусства. Он обладал безошибочным интуитивным распознаванием таланта, покупая много экспрессионистских шедевров задолго до того, как их авторы становились знаменитыми. Особое место в его коллекции занимал Хаим Сутин.

Несмотря на то, что Пятигорский стал обеспеченным человеком, он постоянно искал дополнительную работу – как для того, чтобы создать для Лиды привычные ей условия жизни, так и для удовлетворения своей новой страсти коллекционирования, которая очень раздражала Лиду.

Пятигорский мечтал о сыне, но Лида не хотела иметь детей, которые усугубляли бы их растущие семейные сложности. Подтвердились также слухи о ее побочных любовных связях, и в октябре 1933 года они разошлись. Позже Лида вышла замуж за выдающегося французского виолончелиста Пьера Фурнье (Pierre Fournier) – осталась верна виолончели.

Оставаясь солирующим виолончелистом оркестра, Пятигорский время от времени принимал участие в камерных ансамблях, как-то ему пришлось сменить в трио своего несостоявшегося учителя Хуго Беккера. Поработал он некоторое время и преподавателем: в Берлин приехал его московский учитель Альфред фон Глен, и Григорий поспособствовал, чтобы старого профессора взяли на работу в одну из берлинских консерваторий. Когда же фон Глен заболел, ученик заменил учителя, сохранив за ним зарплату, и прекратил преподавать лишь после смерти профессора.

Но все больше Пятигорский подумывал о карьере солиста. Уйти из оркестра, лишиться пусть небольшой, но стабильной зарплаты было, конечно, рискованно, но перспектива свободного музицирования, широкого и разнообразного репертуара была очень привлекательной.

Время для решения наступило неожиданно. 7 и 8 ноября 1926 года Артур Шнабель играл Второй концерт Брамса для фортепиано с оркестром, и продолжительное соло Пятигорского в медленной части концерта было превосходным. Восхищенный игрой виолончелиста, концертный импресарио Александр Мерович предложил ему присоединиться к его маленькому коллективу из пианиста Владимира Горовица и скрипача Натана Мильштейна. Мерович с жаром поведал о своих планах продвижения карьеры каждого из троих, и после некоторого раздумья Пятигорский согласился.


Но он был связан контрактом с Филармонией и продолжал играть в оркестре, хотя и выступал в сольных концертах, в том числе и с Горовицем, с которым впервые играл в Париже в июне 1927 года. Незабываемой была встреча с великим виолончелистом Пабло Казальсом, и хотя Пятигорский считал, что играл для него плохо, Казальсу понравились некоторые детали его техники.

В мае 1928 года действие контракта закончилось, и Пятигорский собирался осуществить свою давнюю мечту – выступить в Америке, но Мерович решил на сезон 1928 – 1929 годов послать в Нью-Йорк только Горовица с тем, чтобы наладить там контакты для организации большого турне по Америке Мильштейна и Пятигорского в следующем сезоне.

27 октября 1929 года Пятигорский прибыл в Нью-Йорк. Окружившие его корреспонденты щелкали камерами и задавали вопросы, и наиболее частым был вопрос «Как вам нравится Америка?» «Это мой первый визит, и у меня еще нет никаких впечатлений» – отвечал Пятигорский. На следующий день газета напечатала: «Русский виолончелист не уверен, что ему нравится Америка».

Первой его задачей было найти аккомпаниатора, и из предоставленных ему кандидатур он выбрал недавно прибывшего из России пианиста Валентина Павловского, с которым у него завязалась многолетняя дружба.

Их первый концерт состоялся в городе Оберлин (Oberlin), штат Огайо, известном своей старинной консерваторией. Отсюда они поехали по стране с концертами в Чикаго, Сан-Франциско и Лос-Анджелесе, где Пятигорский дебютировал с оркестром. В каждом городе восторженная публика и пресса отмечали великолепную игру Пятигорского: «Он играл так превосходно, что Казальс в своем величайшем могуществе отчаялся превзойти его».

В этот первый сезон все три звезды Меровича играли на одних и тех же сценах, следуя друг за другом через пару недель. Они играли почти ежедневно, сначала Горовиц, затем Мильштейн и, наконец, Пятигорский. Мерович настаивал, чтобы они играли «эффектные» пьесы – легкие, короткие, виртуозные, и не советовал играть «неблагодарный» репертуар – сонаты и продолжительные произведения. Пятигорский вспоминал, что «три мушкетера» – так их прозвали в Америке – критиковали предложения своего импресарио, но в конце концов соглашались с ним.

Чтобы расширить репертуар, они сочиняли транскрипции – переложения популярных пьес для своих инструментов. Вот как характеризовал музыкальный критик исполнение «Полета шмеля» Римского-Корсакова каждым из них: «Шмель Мильштейна больше напоминал комара. Виолончель Пятигорского издавала более угрожающее жужжание, в то время как у Горовица шмель был элегантным и шутливым, напоминая тем, кто знал “Сказку о царе Салтане”, что шмель на самом деле был замаскированным царевичем».

В Филадельфии Пятигорский с большим успехом сыграл Концерт Дворжака с оркестром под управлением Леопольда Стоковского. Выступление с Нью-Йоркским филармонический оркестром было омрачено стычкой на репетиции с дирижером Виллемом Менгельбергом (Willem Mengelberg), который играл Концерт Дворжака очень медленно. Когда Пятигорский сказал ему, что темп для него слишком медленный, тот холодно заявил: «Молодой человек! Я прошел этот Концерт с композитором и лучше вас знаю, какой темп правильный». Однако Пятигорский настаивал, его – беспрецедентный случай! – поддержали музыканты, и дирижер сдался. Отношения между солистом и дирижером оставались натянутыми, и на третьем концерте с Пятигорским играл другой дирижер.

В Детройте произошло знаменательное событие: в одном и том же концерте в первом отделении Пятигорский с оркестром под управлением Осипа Габриловича играл Концерт Сен-Санса, а во втором отделении своей симфонией дирижировал Александр Глазунов. После концерта они встретились. Глазунов помнил свою ученицу Лиду Антик и письмо, в котором она просила написать концерт для мужа, теперь же сам Пятигорский попросил Глазунова сотворить что-нибудь для него. Глазунов с энтузиазмом ответил: «После того, как я сегодня послушал вас, я не могу не написать для вас концерт».

В 1931 году Глазунов написал «Концерт-балладу для виолончели с оркестром», но посвятил произведение Пабло Казальсу, понимая, что Советы не допустят посвящения «предателю» Пятигорскому. Позднее Пятигорский писал: «Внимательно изучив музыку и сыграв ее несколько раз, я решил не включать ее в свой репертуар. Я не жалею об этом до сих пор, потому что музыка не представляет никакого интереса ни в каком отношении. Очень жаль! Как мог этот великий мастер не написать что-нибудь получше и значительней для нас, бедных виолончелистов!» Казальс никогда не исполнял это произведение.

Вернувшись в Европу, Пятигорский выступил с концертами в Германии, Голландии, Австрии и Венгрии и продолжал играть в камерныхансамблях. Незабываемыми были встречи с Сергеем Васильевичем Рахманиновым. Как-то Пятигорский и Мильштейн приехали к нему в его имение «Сенар» в городке Хертенштейн, Швейцария. Дверь им открыл слуга и предупредил, что хозяин после обеда прилег вздремнуть. Музыканты на цыпочках прошли в гостиную и увидели на пюпитре ноты знаменитого рахманиновского   «Вокализа», который они хорошо знали. Они расчехлили инструменты и стали тихонько играть. Открылась дверь, и в комнату вошел Рахманинов в полосатой пижаме, похожий на пленника. Ни слова не говоря, он подошел к роялю и стоя стал им аккомпанировать. После этого он молча вышел из комнаты, и музыканты заметили слезы на его глазах. Очень скупой на похвалу, Рахманинов позже в разговоре со своим другом Фредериком Стейнвеем, главой знаменитой рояльной фирмы «Стейнвей и сыновья», говорил, что это было изумительно.

В октябре 1931 года во Франкфурте Пятигорский играл с оркестром, которым дирижировал Рихард Штраус. В программе была его симфоническая поэма «Дон Кихот», которую Пятигорский помнил еще после своего знаменательного исполнения в Москве. Когда на репетиции он сыграл одну из сольных вариаций, композитор, помолчав, сказал: «Наконец, я услышал моего “Дон Кихота” таким, как я его задумал!»

Дружба Пятигорского с Игорем Стравинским началась в   1924 году, когда оркестр Берлинской филармонии исполнял фортепианный концерт композитора. В 1931 году Пятигорский сделал переложение для виолончели музыки балета Стравинского «Пульчинелла», и композитор с виолончелистом решили создать на основе «Пульчинеллы» произведение, которое назвали «Итальянской сюитой». Пятигорский предложил несколько понравившихся Стравинскому моментов и фактически стал соавтором произведения. Когда готовое произведение было послано для печати, композитор принес Пятигорскому на подпись бумагу, которую он назвал контрактом. Между ними состоялся такой разговор:

  • – Вот вам на подпись контракт. Но прежде, чем вы это сделаете, я хочу объяснить условия.
  • – Условия? Но, дорогой Игорь Федорович, я ни на что не рассчитывал. Я был рад сотрудничеству и рад, что «Итальянская сюита» будет опубликована.
  • – Нет, мой друг, вы имеете право на гонорар. Я настаиваю. Вопрос в том, согласны ли вы с предложением «пятьдесят на пятьдесят», то есть половина вам, половина мне.
  • – Да что вы! Я не желаю даже слушать об этом!
  • – Я не убежден, что вы понимаете. Повторю еще раз: пятьдесят на пятьдесят, половина для вас, половина для меня. Понимайте это так: я композитор музыки, мы оба являемся аранжировщиками. Как композитор, я получаю девяносто процентов, а в качестве аранжировщиков мы делим оставшиеся десять процентов на равные части. Следовательно, для меня девяносто пять процентов, для вас пять процентов, это и будет «пятьдесят на пятьдесят».

Рассмеявшись, Пятигорский подписал «контракт». Виолончельная версия «Итальянской сюиты» (есть еще скрипичная версия) исполняется за авторством Стравинского-Пятигорского.


В октябре 1932 года Пятигорские уехали из Берлина в Париж, поскольку «жизнь в Германии для любого музыканта, не говоря уж о еврейском музыканте, стала навозможной при Гитлере». Лето 1933 года, истощенный от множества концертов и неприятностей в браке,

Пятигорский со своими ближайшими друзьями провел в Швейцарии.

В ноябре 1933 года на пароходе «Rex» Пятигорский вместе с Горовицем, прославленным дирижером Артуро Тосканини и шестнадцатилетним скрипачом Иегуди Менухиным прибыли в Нью-Йорк.

Началась его жизнь в Америке, полная интенсивной работы. Успешный виолончелист, он хотел, чтобы виолончель стала популярной, и с разнообразными программами объездил всю Америку и добрался до Китая, Индии и Японии. Перед поездкой Пятигорского в Японию Шаляпин посоветовал ему сшить костюм у портного, который когда-то сшил костюм ему самому. «В России все такие гиганты», – жаловался портной, примеряя на лесенке костюм для нового клиента: рост Пятигорского был 192 сантиметра.

Мастерство Пятигорского-виолончелиста было общепризнанным, для него сочиняли произведения современные композиторы. «Лирический концерт для виолончели с оркестром» Николая Березовского в Бостоне играл оркестр Кусевицкого, а солировал Пятигорский, бывший коллега автора по оркестру Большого театра.

Итальянский композитор еврейского происхождения Марио Кастельнуово-Тедеско (Mario Castelnuovo-Tedesco) написал для Пятигорского «Виолончельный концерт», который Пятигорский сыграл с оркестром Нью-Йоркской филармонии под управлением Артуро Тосканини. Знаменитый дирижер очень сблизился с Пятигорским, когда-то он сам был виолончелистом, и произведение Кастельнуово-Тедеско они прорабатывали вполне профессионально.

В сезон 1935 – 36 годов Пятигорский объездил с концертами почти всю Европу, но Германию, из-за обилия солдат и моряков напоминавшую военный лагерь, видел только из окна поезда.

В марте 1936 года в Чикаго Пятигорский попросил дирижера внести изменение в программу концерта и поставить его выступление последним. Перед выступлением он обратился к публике и сказал, что в эти дни они с Мишей Мишаковым отмечают пятнадцатую годовщину их бегства из революционной России. После этого Михаил Мишаков, работавший в оркестре концертмейстером, поднялся на сцену, и они сыграли «Чакону» Генделя – одно из произведений, которое они играли на улицах после побега.

В 1935 году во время гастролей во Франции Пятигорского познакомили с Жаклин Ротшильд (Jacqueline Rothschild), дочерью знаменитого банкира Эдуарда Ротшильда, и она сразу же понравилась Григорию. У нее было много общего с Лидой: обе играли на рояле, хотя Лида играла намного лучше; обе были жертвами унизительного первого брака – первым мужем Жаклин был издатель Робер Кальманн-Леви (Robert Calmann-Levy); обе вышли из процветающих семей. С другой стороны, претензии и неуемность Лиды существенно контрастировали со спокойным, застенчивым поведением Жаклин. Не будучи успешной в игре на рояле, она преуспевала в других своих страстях, особенно в теннисе и шахматах, в которых она впоследствии удачно выступала в соревнованиях мирового класса.

Пятигорский и Жаклин стали встречаться и проводили вместе много времени. Видя, что ей трудно играть на рояле быстрые ноты, он купил для нее фагот, и она довольно хорошо стала на нем музицировать. «Я узнала, что этот инструмент наиболее востребован в Америке. Если Ротшильды потеряют все свое богатство, я буду зарабатывать на жизнь игрой на фаготе» – шутила она.

К зиме 1936 года они поняли, что должны быть вместе навсегда. В ноябре Жаклин встретилась с Пятигорским в Сан-Франциско после его мирового турне и путешествовала с ним, пока он продолжал тур в США. Вопросов «Ты выйдешь за меня замуж?» или «Мы поженимся?» уже не существовало, был лишь вопрос «Как втиснуть бракосочетание между двумя концертами?». Вспоминает Жаклин: «После концерта в Мичиганском университете в Анн-Арборе (Ann Arbor) местные менеджеры из Музыкального общества университета собрали традиционную вечеринку. В гостевой книге я подписалась “Жаклин де Ротшильд”. На следующее утро в том же доме мы поженились частной гражданской церемонией,   и на той же странице гостевой книги я с гордостью подписалась “Жаклин Пятигорски”. Мы выпили по бокалу шампанского и немедленно отправились в другой город на другой концерт».

Через семь месяцев они вернулись во Францию, где родители Жаклин провели для них небольшую религиозную церемонию. Единственное требование, которое Эдуард де Ротшильд выдвигал к своей дочери, заключалось в том, что она должна выйти замуж за еврея, его благосостояние не имеет значения.

5 октября 1937 года в Париже родилась их дочь Джефта (Jephta). После нескольких месяцев бюрократических трудностей Жаклин с дочерью и нанятой ею еврейской няней уехали в Нью-Йорк.

Решив окончательно обосноваться в Соединенных Штатах, Пятигорские купили имение Windy Cliff (Ветреный Утес) около города Элизабеттаун (Elizabethtown), штат Нью-Йорк. Григорий с первого взгляда полюбил их новый дом, увидев растущие неподалеку высокие березы, напомнившие ему Россию. В июле 1939 года к ним присоединились родители Жаклин, с трудом выбравшиеся из оккупированной Франции.

4 февраля 1940 года в Элизабеттауне у Пятигорских родился сын Джорам (Joram). Впоследствии он стал известным молекулярным биологом и офтальмологом.

Во время Второй мировой войны Пятигорский был членом многих организаций, оказывавших помощь воюющей стране. Он по первой же просьбе играл для военнослужащих и раненых в госпиталях, участвовал в патриотических радиопрограммах. В письме к брату Александру, служившему в Красной Армии, он писал: «Никакой враг не сможет сломить наши души! Я очень много работаю и стараюсь как можно больше помочь в борьбе с врагом. Я знаю, что мои попытки даже не сравнимы с тем, что другие люди должны пройти на полях сражений. Я изо всех сил стараюсь быть полезным в борьбе с врагом. Больше всего я хотел бы сыграть для Красной Армии». Андрей Громыко, новый советский посол в США, пригласил Пятигорского отпраздновать 27-ю годовщину Октябрьской революции, что для «предателя» было невозможным еще совсем недавно.

Активность Пятигорского в деле помощи России не осталась незамеченной Федеральным бюро расследования. Организация Гувера занесла его в число потенциальных коммунистических сторонников.

В послевоенные годы, помимо сольных концертов, Пятигорский много выступал в составе трио Рубинштейн – Хейфец – Пятигорский. Пианист Артур Рубинштейн и скрипач Яша Хейфец жили в Лос-Анджелесе, и туда же в 1949 году переехала семья Пятигорских.

Для комфортной жизни в Лос-Анджелесе требовалось умение водить автомобиль. Пятигорский еще в Элизабеттауне пытался овладеть вождением, но после того, как он налетел на тротуар, попытки прекратились. Подросшие дети дразнили его: «Мама умеет делать все, а ты только и можешь, что играть на виолончели». Пришлось опять брать уроки вождения, и автоматическая трансмиссия и подкуп чиновника с помощью билетов на концерты помогли ему, наконец, получить водительские права.

В 1962 году Пятигорского пригласили быть членом жюри виолончелистов Московского международного конкурса имени Чайковского. Он не был на родине 41 год и еще застал живым отца, который умер через пару месяцев. Он встретился с друзьями своей юности – музыкантами из квартета имени Ленина, побывал в Большом театре, обратив внимание, что ноты были теми же, по которым он когда-то играл.

В Малом зале консерватории была организована встреча с ним московских музыкантов и участников конкурса. После беседы его попросили поиграть и дали ему виолончель, на которой он играл в оркестре Большого театра. Он сыграл свою юмореску «Прокофьев встречает Шостаковича в Москве», заработав бурные аплодисменты присутствовавших.

Пятигорский был под большим впечатлением от игры советских музыкантов, которые завоевали главные награды на конкурсе. «Я видел, как советские участники, эти молодые девушки и юноши, так серьезно размышляют над каждой нотой. Когда я вернусь домой, первое, что я скажу – мы должны работать, работать более серьезно. Нам нужна тщательная подготовка к таким конкурсам, как Московский».

В 1966 году он опять работал в жюри Конкурса Чайковского. «Я не знаю других международных конкурсов, которые могли бы сравниться с Конкурсом Чайковского по масштабам и заботе, проявленной в его организации» – писал он в газете «Известия». В обоих конкурсах его ученики (Пятигорский некоторое время преподавал в Кёртисовском институте музыки и в Южно-Калифорнийском университете) Лесли Парнас (Leslie Parnas) и Стивен Кейтс (Stephen Kates) получили вторые премии.

Между тем, в его жизни уже было международное соревнование, сравнимое по масштабам и заботе – шахматный турнир «Кубок Пятигорского» (“Piatigorsky Cup”). Григорий Пятигорский, большой любитель шахмат, под впечатлением от шахматных успехов своей супруги стал инициатором турнира. Жаклин, давней страстью которой были шахматы, успешно выступала в международных турнирах за Соединенные Штаты. В 1957 году она завоевала бронзовую медаль Первой шахматной олимпиады среди женщин (золотую медаль получила Кира Зворыкина). Жаклин Пятигорски была подлинной душой турнира, беспрецедентного для Штатов по составу участников. Каждому игроку гарантировался приз, оплачивались все расходы на проезд и проживание.

Первый турнир прошел в 1963 году в Лос-Анджелесе. В нем участвовали восемь гроссмейстеров из пяти стран. Первые два места разделили Пауль Керес и тогдашний чемпион мира Тигран Петросян. Во втором турнире, который состоялся в 1966 году в Санта-Монике, Калифорния, приняли участие десять шахматистов. Первое место в нем занял Борис Спасский, на пол-очка опередивший Бобби Фишера.

Последующие годы были наполнены интенсивной концертной деятельностью. Пятигорский много играл с Яшей Хейфецем и с молодыми музыкантами пианистом Даниэлем Баренбоймом, скрипачами Пинхасом Цукерманом и Ицхаком Перлманом.

В 1975 году у Пятигорского был обнаружен рак легких – следствие курения в течение почти всей жизни. Операция по удалению части пораженной ткани прошла успешно, он бросил курить и ожидал, что его выздоровление обещает новую жизнь. Однако 6 августа 1976 года Григорий Павлович Пятигорский умер. Его похоронили на Вествудском кладбище (Westwood Village Memorial Park Cemetery) в Лос-Анджелесе.

Жаклин Пятигорски прожила долгую жизнь и умерла в 2012 году в 100-летнем возрасте. В пожилые годы ее второй страстью стала скульптура, и в 1988 году она создала замечательный мраморный портрет мужа – великого виолончелиста Григория Пятигорского.

                                                         

 



 

Make a free website with Yola