Русские американцы

 

ШОЛОМ СЕКУНДА

И ЕГО ЗНАМЕНИТАЯ ПЕСНЯ

Среди еврейских фамилий встречаются самые необычные. Фамилия «Секунда» очень похожа на псевдоним, но и отец, и, очевидно, дед композитора – все они были Секундами.

Выдающийся еврейский композитор Шолом (Шлойме Абрамович) Секунда родился 23 августа 1894 года в г. Александрия, Херсонской губернии (ныне Кировоградская область Украины), в семье жестянщика Абрама Секунды и Анны Недобейки. Он был шестым из рожденных в семье девяти детей. Учился в хедере, был очень тихим и никому не доставлял хлопот. Мать называла его «Лэмешке», что в переводе с идиш означает нечто схожее с недотепой. В 1896 году семья переехала в Николаев, Абрам и его сыновья зарабатывали на жизнь продажей железных кроватей в местных мебельных магазинах.

Николаев находится недалеко от Одессы, где в то время работал еврейский театр. Абрам Секунда стал его завсегдатаем, не жалея ни времени на дорогу, ни денег на посещение. Возвращаясь с очередного спектакля, Абрам дома напевал услышанные накануне в театре мелодии, и «Лэмешке» частенько вторил отцу. В семилетнем возрасте Шолома пригласили петь в хоре Большой синагоги в Николаеве.

В 1903 году старший сын Секунды уехал в Нью-Йорк, чтобы избежать обязательного призыва в российскую армию. Он был первым членом семьи, поселившимся в Америке, и заложил основу для иммиграции всей семьи. В том же году Шолома наняли   в Синагогальный хор самой большой и богатой общины в Николаеве. Ему назначили плату в 30 рублей в месяц – пусть и мизерную, но зарплата очень помогала семье. Репутация Шолома быстро росла, и в 1905 году его пригласил кантор хора синагоги в Екатеринославе (сейчас Днепр) петь солистом в хоре. Шолом успешно дебютировал в Екатеринославе, и слава кантора- вундеркинда быстро распространилась. Весной следующего года Шолом заболел тифом и вернулся домой в Николаев выздоравливать в семье.

В ноябре 1907 года какой-то господин Вольф, менеджер канторов и концертирующих артистов в Нью-Йорке, предложил помощь в оплате расходов семьи Секунды на поездку в Америку. Было решено, что их путевые расходы будут возмещены за счет заработка Шолома в качестве кантора в Нью-Йорке. В Нью-Йорке мистер Вольф стал руководить музыкальной карьерой Шолома, организовывая ангажементы в ряде синагог и концертных залов. В течение своего первого года в США Шолом в возрасте тринадцати лет смог получать 100 долларов за обслуживание шаббата.

Свою карьеру в еврейском театре Шолом начал вскоре после прибытия в Нью-Йорк. Хотя его возраст не позволял ему совершать праздничные богослужения в традиционных синагогах, он получил контракт на руководство богослужениями в театре «Талия» в Нижнем Ист-Сайде. После того, как его голос стал ломаться, певческая карьера Шолома остановилась. Тем не менее, он продолжил свое музыкальное и общее образование в подготовительной школе Eron Prep School и начал брать частные уроки фортепиано. Сдав экзамены регента (дирижера хора, преимущественно церковного) с высокими оценками по математике, Шолом был принят в колледж Cooper Union для изучения инженерного дела. Несмотря на успехи в учебе, Шолом все еще надеялся, что сможет продолжить музыкальную карьеру. После года учебы в Cooper Union он подал заявление и был принят на музыкальный факультет Колумбийского колледжа, но его не удовлетворила программа: он чувствовал, что большая нагрузка обязательными общеобразовательными курсами мешает ему сосредоточить все усилия на изучении музыки. Он, наконец, нашел то, что ему было нужно, в Институте музыкального искусства (сегодня школа Джуллиард), где он поступил учиться в 1914 году.

В манхэттенском Идиш-театре Шолом начал работать в качестве хориста и хормейстера в спектаклях выдающегося идишского актера и драматурга Макса Габеля (Max Gabel) «Григорий Гершуни» и «Иосиф и его братья». Рождение Шолома как композитора театральной музыки   произошло в сезоне 1915 – 1916 годов в постановке Габеля «Наши дети». Композитор Джозеф Румшинский был указан как автор музыки к пьесе, но Габель согласился включить в постановку песню Шолома «Америка», которую с большим успехом спела Дженни Гольдштейн, еврейская актриса и жена Габеля.

В 1916 году менеджер театра «Одеон» Блехер (Blecher) пригласил Шолома петь в хоре, а вскоре, прослышав об успехе его «Америки», согласился на его предложение написать музыку к пьесе Соломона Шмулевича «Справедливость» (“Justice”). Опасаясь возможного провала спектакля по слабой пьесе, Блехер пригласил для участия в спектакле еврейскую театральную звезду Регину Прагер (Regina Prager). Вспоминает Шолом Секунда:

«Мадам Регина Прагер была легендарной фигурой, одной из первых великих примадонн, пришедших в еврейский театр. Трудно понять, как она попала в театр, так как была чрезвычайно религиозна. Хотя у нее не было музыкального образования, ее голос был чистым и красочным. Если бы она училась, то легко заняла бы свое место среди великих мира сего.

Я узнал, что мадам Регина Прагер была приглашена в театр «Одеон» на предстоящий сезон. Я даже вздрогнул от волнения. Может быть, мадам Регина Прагер будет петь мою музыку? Я побежал к г-ну Блехеру. «Кто будет сочинять музыку для мадам Прагер?» – спросил я. «Это пока еще не решено, – ответил Блехер. – Я упомянул твое имя, Шолемель. Ее ответ был сомнительным. “Как я могу доверять такому Yingel (малолетке)? Я никогда о нем не слышала. Я бы предложила, г-н Блехер, заказать для меня музыку Румшинскому. О нем и его музыке я слышала." Мой тебе совет, Шолемель, завтра мадам Прагер будет в театре. Подойди к ней, представься. Расскажи ей немного о себе. Скажи ей, что ты уже писал музыку для других пьес. Она чрезвычайно деликатный человек. Она и мухи не обидит. Попытайся».

На следующий день в театре «Одеон» я осторожно подошел к мадам Прагер и рискнул:

– Я и есть Секунда, о котором говорил вам мистер Блехер.

– Боже мой, ты еще совсем юноша. Ты действительно очень молод, не так ли? Ты выглядишь не старше шестнадцати – семнадцати.

– Мне будет семнадцать, но у меня большой опыт. Я студент консерватории. Я вырос на литургической музыке. Я был кантором в десять лет.

Я мог бы даже сказать ей больше, что я «чудо-мальчик кантор», но не сказал. Она прервала меня.

– Честно говоря, молодой человек, я нахожу вас приятным, и ваших ямочек достаточно, чтобы сбить старушку с пути.

Я не ожидал, что услышу это от мадам Прагер.

– Однако, – продолжала она, – я не слышала вашей музыки. Какую музыку вы пишете? Я не пою этот современный музыкальный мусор. Я, как вы, возможно, слышали, немного отличаюсь от обычной примадонны. Кроме того, я уже отдала слова песни г-ну Румшинскому. Вы, без сомнения, слышали о нем.

– Конечно. Конечно, мадам Прагер.

– Однако, если хотите, я дам вам копию тех же слов. Попытать счастья... Может быть, нам обоим повезет. Обещаю, молодой человек, что если мне больше понравится ваша музыка, я спою вашу. Естественно, я заплачу мистеру Румшинскому за его труд.

Я хотел бы поцеловать ее, но не знал, целовал ли мадам Прагер кто-нибудь из мужчин. Что касается меня, то я еще не целовал ни одной дамы.

– Приходите сегодня вечером ко мне домой. Я дам вам тексты песен. Тем не менее, молодой человек, не возлагайте слишком больших надежд, чтобы ваше разочарование было легче пережить.

Вечером она тепло приняла меня и вручила мне тексты двух песен: «Home, Sweet Home» («Дом, милый дом»), и второй песни, которая, как сказала она, была «патриотической». «Еврейский или английский патриотизм?» – я не осмеливался спросить. Я поблагодарил ее за оказанные мне честь и доверие.

В тот вечер мой ужин остался нетронутым, до утра   я сидел за роялем.

Я пришел к мадам Прагер в назначенный час. Меня встретила у двери сама дама. Внутри я услышал фортепиано. Меня проводили в гостиную, и кто там играл на пианино? Никто иной, как г-н Джозеф Румшинский. Он повернулся на вращающемся стуле и посмотрел на меня. Мы никогда не встречались, но я узнал его по фотографиям на отпечатанных нотах.

Я сел на ближайший стул. Мадам Прагер нас не представила. Румшинский повернулся к клавиатуре и играл свою музыку к песням. Мадам Прагер осталась сидеть, не произнеся ни слова. Ее лицо было неподвижным. Нравилась или не нравилась ей музыка? Помолчав, она сказала тихо: «Мистер Румшинский, не могли бы вы сыграть еще раз?» Он сразу же повиновался, играя и напевая своим приятным тремоло. Она поблагодарила его, а затем, указывая на меня, сказала: «Этот молодой человек (она, вероятно, не помнила моего имени) изучает музыку и надеется со временем стать композитором». Он не предложил пожать руку, а мне было слишком стыдно протянуть руку первым. Мне лишь удалось сказать, пытаясь контролировать свой дрожащий голос: «Я рад познакомиться с вами».

Румшинский оставил ноты на рояле, пожал мадам руку и ушел, даже не взглянув в мою сторону. Мадам Прагер улыбнулась мне.

– Теперь мы послушаем, что может предложить наш молодой гений.

Я занял место, освобожденное Румшинским. Я осторожно отложил его ноты в сторону и начал: «Home, sweet home». Я тоже пел и аккомпанировал себе.

– Могу я услышать это еще раз?

Я спел еще раз, на этот раз немного расслабленно, с улыбкой в голосе. Во второй раз она напевала вместе со мной, а когда я закончил, она повернулась ко мне и сказала:

– А теперь, молодой человек, позвольте мне услышать вторую песню.

Я играл и пел вторую песню.

– Патриотизма не хватает, – отозвалась она. – Не могли бы вы сыграть патриотическую песню мистера Румшинского?

Я играл, а она подпевала, сравнивая песни. Она говорила как бы про себя: «Первая, “ Home, Sweet Home ”, мне больше нравится ваша. Вторая – Румшинского».

Я должен был с ней согласиться. Теперь она пела «Home, Sweet Home» в полный голос, подбирая удобную тональность. Ко времени моего ухода мы оба чувствовали себя вполне комфортно. Она пожелала мне спокойной ночи, поблагодарила за оперативность и заверила, что моя «Home, Sweet Home» станет лейтмотивом пьесы.

... На одном спектакле среди зрителей был   г-н Голдберг, владелец музыкального магазина. Должно быть, ему понравилась моя песня, потому что он попросил пятерых друзей-музыкантов отвезти Секунду в его магазин. Я подошел к музыкальному магазину Голдберга и остановился у двери. Джентльмен подозвал меня к себе. «Я хочу еще раз услышать твою “Home, Sweet Home”. Я мистер Голдберг». Он показал мне пианино.

«Это хорошая песня, – сказал он. – Я хочу ее напечатать».

В конце третьей недели «Home, Sweet Home» была представлена в его витрине. На обложке была большая фотография мадам Регины Прагер и крошечный овал композитора Шолома Секунды.

Каждый вечер я совершал ритуальную прогулку, чтобы посмотреть на себя среди таких высокопоставленных лиц, как Джозеф Румшинский, Римский-Корсаков, Бетховен и Моцарт».

Успех Шолома с «Home Sweet Home» позволил ему стать дирижером и композитором Лирического театра в Бруклине в 1916 году. В том же году он был принят в члены Союза музыкантов театрального идиша. В 1917 году Шолом был призван в военно-морской флот Соединенных Штатов и несколько месяцев служил на острове Эллис. Он быстро подружился с флотским дирижером, и ему была поручена организация еженедельных выступлений военных оркестров.

После демобилизации Шолом ушел из Лирического театра в Метрополитен-театр в Ньюарке, штат Нью-Джерси, в качестве композитора и дирижера. В сезоне 1917 – 1918 годов он написал там музыку для двух спектаклей. Хотя критики нью-йоркской прессы не освещали постановки театров Ньюарка, репутация Шолома как восходящей звезды еврейского театра начала распространяться.

В 1919 году он окончил аспирантуру Института музыкального искусства. В те годы в Америке был очень популярен композитор Эрнест Блох. Его творчество нравилось Шолому, особенно его «Еврейский цикл». Блох в свое время не получил формального музыкального образования, однако, родившись в Женеве в семье богатого часовщика-еврея, брал частные уроки музыки у лучших учителей и сам любил давать частные уроки, особенно для способных учеников.

После посещения очередного концерта Блоха Шолом позвонил к нему домой и спросил о возможности брать частные уроки композиции. Стандартная цена одного урока маэстро составляла 20 долларов в час, но когда Шолом пришел к нему в первый раз, и Блох послушал его музыку, то, забыв об оплате, решил выплачивать ему стипендию в течение года. Блох оказал глубокое влияние на Секунду, который на протяжении всей своей жизни продолжал сочинять музыку, отражающую стиль Блоха.

По мере продвижения карьеры Шолома стало ясно, что следующий шаг – завоевать признание Союза еврейских актеров. Политика Союза заключалась в том, чтобы отправлять актеров и композиторов за пределы Нью-Йорка по крайней мере на три года, прежде чем рассматривать их кандидатуру. В 1922 году Шолом переехал в Филадельфию и был принят на работу в еврейский театр Arch Street Theater. В Филадельфии Шолом получил краткосрочный контракт на запись нескольких своих песен с звукозаписывающими компаниями RCA Records и Columbia Records. На вырученные от записи деньги он решил отправиться в турне по Европе. Шолом установил много важных и длительных контактов в Европе со звездами еврейского театра, такими, как Молли Пикон и «еврейская Элеонора Дузе» Эстер Рохл Каминская. После завершения трех сезонов в Arch Street Theater Шолом вернулся в Нью-Йорк работать в Национальном театре (National Theater).

В 1927 году Шолом женился на танцовщице Бетти Алмер, с которой познакомился на репетиции своего мюзикла «Маргарита». Бетти была на восемь лет лет моложе мужа и на десять лет его пережила. У них родилось двое сыновей: Шелдон и Юджин.

Шолом провел сезон 1927 – 1928 годов, работая в театре Либерти в Бруклине. Самой успешной постановкой Шолома в том сезоне была «Его еврейская девушка». В 1929 году Уильям Роллан открыл в Бруклине большой современный театр, и Шолом был нанят в качестве музыкального директора.

Во время Великой Депрессии Шолом устроился на вторую работу на еврейскую радиостанцию. Он вернулся в театр Роллана на сезон 1932 – 1933 годов, поставив с Джейкобом Джейкобсом (Jacob Jacobs) спектакль «I Would if I Could» («Если бы я мог»). Хитом этой постановки была песня на слова «Бай мир бисту шейн» («Для меня ты красива»), которая вывела Шолома Секунду за пределы идишского театрального мира.

Песню исполнял известный актер и певец Аарон Лебедефф, на премьере зрители вызывали его на «бис» несколько раз, прервав спектакль. 

В 1933 году Шолом оформил на песню авторские права, и      10 000 экземпляров были напечатаны для распространения в нью-йоркских театрах и музыкальных магазинах.

Летом 1937 года Шолом решил попытать счастья в Голливуде. Он предлагал свою хитовую песню десяткам кинорежиссеров, но все они считали, что мелодия «слишком еврейская» и поэтому не подходит для голливудской аудитории.

В 1937 году поэт и музыкант Сэмми Кан (Sammy Cahn) услышал исполнение песни, спетой на идише афро-американскими исполнителями Джонни и Джорджем в Гарлеме. Владелица курортного отеля Catskill Дженни Гроссингер утверждала, что научила Джонни и Джорджа этой песне, когда они выступали на курорте. Кан убедил издателя еврейской музыки Джозефа Каммена (Joseph Kammen) купить права, чтобы он вместе со своим другом композитором Солом Чаплином (Saul Chaplin) мог переписать песню с английскими текстом и ритмами. Каммен предложил Шолому 30 долларов за издательские права на песню, и   тот в годы депрессии не мог отказаться. Эту ничтожную сумму он разделил с Джейкобом Джейкобсом, автором текста песни на идише.

В ноябре того же года трио сестер Эндрюс записало английскую версию песни, переведенную Сэмми Каном. Запись мгновенно стала хитом, было продано более 350 000 копий пластинки, и трио стал обладателем «золотого диска». Хотя Шолом больше не владел правами на песню, история успеха песни и неудачной сделки Шолома сделали его чем-то вроде знаменитости. Шолом начал появляться вместе с сестрами Эндрюс на радио и телевидении, а также в рекламных роликах.

По оценкам, за 28 лет владения правом на «Бай мир бисту шейн» Камменом и другими владельцами песня принесла 3 миллиона долларов. Утверждают, что автор текста Сэмми Кан купил на гонорары от песни дом для своей матери. По городской легенде, мать Шолома Секунды, узнав об успехе песни, стала гораздо чаще посещать синагогу и делала это четверть века – она была уверена, что таким образом Бог покарал Шолома за грехи, лишив его богатства. В то же время сам Шолом относился к успеху, который обошел его стороной, спокойно, сказав в интервью «Нью-Йорк Таймс»: «Это беспокоило всех вокруг больше, чем меня самого».

В 1961 году авторское право Каммена на песню истекло, и право собственности перешло к Секунде и Джейкобсу, которые подписали с издательством популярной музыки Harms, Inc. контракт, гарантирующий получение соответствующих вознаграждений.

Песня была переведена на многие языки, в том числе на немецкий; в нацистской Германии она была некоторое время популярна, пока не выяснилось её «еврейское» происхождение, после чего она была запрещена.

Популярная мелодия очень скоро дошла и до СССР. В 1940 году под названием «Моя красавица» её записал ленинградский джаз-оркестр под управлением Якова Скоморовского. В 1940 году ученик 9-го класса 242-й ленинградской школы Павел Гандельман написал «сокрушительно-кровавую» песню на ту же мелодию «В кейптаунском порту». Мне же песня запомнилась с другим текстом:

Старушка, не спеша,
Дорожку перешла,
Навстречу ей бежит
Милицьонер:
– Свисток не слушала,
Закон нарушила,
                                                                                                  А ну-ка, бабушка,                                                                                                     
Платите штраф.

                                                                                                  – Сыночек милый мой,                                                                                                                                                                                                Я так спешу домой,                                                                                                                                                                                                Сегодня мой Абраша                                                                                    Выходной.

Несу я в сумочке
Кусочек булочки,
Кусочек маслица,
Два пирожка.

                                                                                                     Я никому не дам,                                                                                                                                                                                                       Все скушает Абрам,                                                                                                                                                                                               А булочку поделим                                                                                              Пополам.

И еще один вариант песни запомнился мне – появившаяся в 1942 – 1943 годах песня на слова Анатолия Фидровского, которую пел Леонид Утесов:

                                                                                           Барон фон дер Пшик                                                                                            Покушать русский шпик
Давно собирался и мечтал.
                                                                                                  Любил он очень шик,                                                                                                   
Стесняться не привык,
О подвигах заранее кричал.
                                                                                                    Орал по радио,                                                                                                             
Что в Сталинграде он,
Как на параде он и ест он шпик,
                                                                                                  Что ест он и пьет,                                                                                                       
А шпик подает
Под клюквою развесистой мужик.
                                                                                                    Барон фон дер Пшик                                                                                                         
Забыл про русский штык,
А штык бить баронов не отвык.
                                                                                               И бравый фон дер Пшик                                                                                                 
Попал на русский штык,
Не русский, а немецкий вышел шпик!
                                                                                                  Мундир без хлястика,                                                                                                   
Разбита свастика.
А, ну-ка, влазьте-ка на русский штык.
                                                                                                     Барон фон дер Пшик,                                                                                                         
Ну где ваш прежний шик?
     Остался от барона только «пшик»!

Секунда долгое время работал музыкальным руководителем Художественного еврейского театра (Yiddishe Art Theater), в котором было поставлено несколько его мюзиклов.

Много музыки написал Секунда и для кино. Его музыка звучит в десяти фильмах, в том числе в фильме 1939 года «Тевье» – первой неанглоязычной картине, отобранной для сохранения Национальным реестром фильмов.

В 1945 году Шолом стал музыкальным директором отеля Конкорд в Катскильских горах вблизи Нью-Йорка. Шолом занимал этот пост в течение 28 лет, проводя службы в еврейские праздники и концерты в выходные дни с американским оперным певцом и кантором Ричардом Такером (Richard Tucker).

Ричарду Такеру пришлось исполнить и кадиш на похоронах композитора. Шолом Секунда умер в Нью-Йорке 13 июня 1974 года, совсем немного не дожив до 80-летия. Его похоронили на еврейском кладбище Montefiore Cemetery в Квинсе, Нью-Йорк.

Незадолго перед смертью Шолом побывал в Японии и попросил массажистку спеть ему какую-нибудь американскую песню, которую она знала. Она спела японскую версию «Бай мир бисту шейн» – песня обогнула земной шар.

«Песней века» назвали журналисты творение Шолома Секунды. А Виктория Секунда, жена его сына Шелдона, в своей книге «Бай мир бисту шейн. Жизнь Шолома Секунды» сказала: «Благодаря Шолому, сочинявшему еврейские песни, которые мы пели и любили, мы научились гордиться собой».




 

Make a free website with Yola