Русские американцы

 

ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМ –

МАСТЕР ПЕЧАЛЬНОГО ЮМОРА

 

                                                                                             Шолом-Алейхем — гений смеха, вызывающего слезы восхищения у народа,                                                                                                                                                           чьи глубины скорби могут разрешиться в смехе.                                                                                                                                                                                                      А. В. Луначарский

 В 1910 году Максим Горький написал из Италии письмо:  «Искренне уважаемый собрат! Книгу Вашу получил, прочитал, смеялся и плакал. Чудесная книга!» 

Книга, которой восхитился Горький, называлась «Мальчик Мотл», а «уважаемым собратом» был получивший к этому времени широкую популярность еврейский писатель Шолом-Алейхем.

Соломон Наумович (Шолом Нохумович) Рабинович – будущий Шолом-Алейхем – родился 2 марта 1859 года в городе Переяслове Полтавской губернии Российской империи (ныне Киевская область Украины) в патриархальной еврейской семье лесопромышленника Менахема-Нухема Рабиновича. Когда Шолом был маленьким мальчиком, семья переехала в недалеко расположенное село Воронков, которое по сути было еврейским местечком «штетл». Семья пробыла там недолго – торговые успехи Рабиновича были неутешительными, пришлось вернуться в Переяслов, но «штетл» Воронков запомнился Шолому на всю жизнь, превратившись в его произведениях в Касриловку и Мазеповку.

Когда Шолому было 13 лет, от холеры умерла его мать, отец женился на другой женщине. Мачеха, измученная заботой о большой разорившейся семье, где были и родные братья и сестры Шолома, и дети самой мачехи, не стеснялась в выражениях, и Шолом, только научившийся грамоте в хедере, создал свое первое «произведение» – список ее «эпитетов», расположенных в алфавитном порядке.

После хедера Шолом учился в русской школе Переяслова и читал русские книги. Вдохновившись «Робинзоном Крузо», в 15 лет он написал свой вариант знаменитой книги – «Еврейский Робинзон Крузо», от которого, по его словам, «все пришли в восторг», и решил стать писателем.

Окончив с отличием школу, Шолом начал трудовую деятельность: он стал частным учителем русского языка, и в этом качестве попал в дом крупного землевладельца и торговца Элимелеха Лоева учить его 14-летнюю дочь Голду (Ольгу).

Вспоминая свою первую встречу с молодым учителем в 1877 году, Ольга писала: «Он вошел с моим отцом и братом, очень юный, с длинными волнистыми волосами, с одной прядью, упавшей на лоб. Он не был красив, но отличался от всех юношей, которых я видела раньше».

В богатом доме Шолома приняли, как родного, он провел там три года, и Лоев даже ухитрился освободить его от призыва в армию, но случилось так, что учитель и ученица полюбили друг друга. Узнав об этом, старый Лоев возмутился тем, что дочь тайком завела роман с человеком, которого выбрала сама, а не он, и когда Шолом пришел просить руки Голды, он обнаружил, что вся семья Лоевых уехала неизвестно куда, а на столе лежал конверт с заработанными учителем деньгами.

Забегая вперед, следует сказать, что через три года, в мае 1883 года Шолом и Голда все-таки поженились: она разыскала своего суженого и сбежала к нему от отца. Ольга Лоева стала верной женой и помощницей Шолома до конца его жизни, у них родилось шестеро детей. Их две дочери Ляля и Маруся, а также внучка Бел Кауфман стали писателями, сын Нохум – художником.

А пока уволенный учитель пошел служить так называемым казенным раввином в городе Лубны Киевской губернии. Казенный раввин официально представлял общину в правительственных учреждениях. В его обязанности входило принимать присягу у евреев-новобранцев, вести книги записи рождений, бракосочетаний и смертей. Должность казенного раввина была выборной, и Шолом написал рассказ «Выборы», который отправил в петербургскую газету  «Идишес фолксблат» («Еврейский народный листок»). Рассказ был опубликован в 1883 году и стал важным событием в литературной карьере писателя: начиная с этого произведения, он почти всё писал на понятном массовому еврейскому читателю языке «идиш» и впервые употребил псевдоним «Шолом-Алейхем» («Мир вам»).

После женитьбы Шолом оставил службу раввина, и новая семья переехала в Белую Церковь, городок недалеко от Киева, где отставной раввин некоторое время работал служащим у сахарозаводчика Лазаря Бродского.

В 1885 году умер Элимелех Лоев, оставив огромное наследство дочери и зятю. Новоявленный богач решил помочь таким же бедным литераторам, каким он был до последнего времени. Он основал альманах «Ди идише фолксбиблиотек» («Еврейская народная библиотека»), в котором печатал произведения начинающих писателей, платя им огромные гонорары, а для привлечения читателей давал место в альманахе уже известным литераторам. Там же он опубликовал и свои романы «Стемпеню» и «Иоселе-соловей», потому что мог считать себя «известным литератором»: в 1887 году он напечатал в газете «Идишес фолксблат» рассказ для детей «Дос месерл» («Ножик»), замеченный и высоко оцененный критиком Семеном Марковичем Дубновым, будущим знаменитым еврейским историком.

Для пополнения капитала, который быстро таял, Шолом переехал в Киев и начал играть на бирже. Неумелый биржевой игрок, к тому же еще и азартный, да еще пользующийся советами бесчестных спекулянтов, он к 1890 году спустил все свое богатство, но на основе собственного печального опыта написал первую «связку писем» одного из лучших своих произведений – эпистолярного романа «Менахем-Мендл».

В надежде отыграться Шолом залез в долги кредиторам, но надежда не оправдалась, и когда пришел «час расплаты», он наскреб денег на билеты и отправился путешествовать. Побывал в южных городах России, выезжал за границу – в Париж и Вену, а когда теща собрала остатки состояния покойного мужа и оплатила долги зятя, он в 1893 году вернулся в Киев. Осторожно поиграл на бирже, но с этого времени его единственным, довольно скудным источником дохода осталась литература.

Вскоре после начала супружеской жизни Шолом и Ольга арендовали дачу в Боярке, городке недалеко от Киева. С 1884 по 1905 год семья почти каждый год проводила там летние месяцы. 21 сентября 1894 года Шолом-Алейхем написал издателю альманаха «Дружеский дом» Мордехаю Спектору письмо с предложением публикации своего нового произведения: «История будет называться “Тевье-молочник”, я сочинил ее в Боярке, то есть слышал ее от самого Тевье, пока он стоял перед моей дачей с его лошадью и телегой, взвешивая масло и сыр. История интересная, но сам Тевье в тысячу раз интересней! Я передаю историю его собственными словами и не тратил силы, чтобы описать его, так как он описывает себя сам».

По словам дочери Шолом-Алейхема, Тевье действительно существовал и «очаровал отца, который любил разговаривать с ним, часто смеясь над его высказываниями. Иногда во время беседы отец доставал свою маленькую записную книжку и записывал несколько слов». Несомненно, некоторые подлинные слова и обороты, которые Шолом-Алейхем записал, вошли в книгу, и тридцать лет спустя, когда актеры еврейского театра ГОСЕТ встретили в Боярке местного молочника, они поразились тому, что он говорил, как оживший Тевье, и дали ему денег на новую телегу.

Когда подлинный Тевье узнал, что он «прописан в газете», его первой реакцией было смущение и негодование, потому что местная публика смеялась над ним, но потом он стал гордиться славой и радоваться ей: у него увеличилось количество постоянных покупателей, желавших похвастать перед знакомыми, что их обслуживает сам Тевье-молочник.

Прочитав первые две части истории Тевье, Спектор не пришел от нее в восхищение и сказал об этом автору, на что тот ответил: «Пожалуйста, не огорчайтесь, – миру она понравится».

Книга действительно понравилась миру – об этом свидетельствует бесчисленное количество изданий на разных языках, об этом говорят театральные и телевизионные спектакли, в которых образ Тевье воплотили великие актеры, и всемирный успех мюзикла и кинофильма «Скрипач на крыше».

 

   В 1896 году австро-венгерский журналист и писатель Теодор Герцль опубликовал книгу «Еврейское государство», ставшую краеугольным камнем политического сионизма. Идею создания независимого еврейского государства в Палестине Шолом-Алейхем поддерживал – он еще в 1888 году вступил в организацию «Ховевей Цион» («Любящие Сион»), ратовавшую за переселение евреев на их историческую родину в Землю Израильскую (Эрец-Исраэль). Эту идею он выражал языком Тевье-молочника: «Нужна ли евреям своя земля? Что за вопрос? Это все равно, если бы вас спросили, хотите ли вы иметь свой дом? Конечно, каждый должен иметь свой дом. Что еще? Оставаться на улице?» В то же время Шолом-Алейхем считал, что «еврейская осведомленность, расцвет еврейской культуры и культурной памяти может быть фактором, который объединяет евреев в еврейскую нацию больше, чем специальные действия и предписания религии или абстрактные принципы еврейской веры, в большой мере игнорируемые евреями в нашем измененном и изменяющемся современном мире».

Между тем, финансовая ситуация в семье писателя оставалась плачевной. Его дочь рассказывает, что после рождения последнего ребенка, сына Нохума, отец вышел и пропал. Его начали искать, и когда через некоторое время он появился, оказалось, что он обходил друзей и знакомых в поисках денег для расчета с врачом и акушеркой.

В 1903 году исполнилось 20 лет творческой деятельности Шолом-Алейхема как еврейского писателя, и по этому поводу одним из еврейских издательств было выпущено собрание его сочинений в четырех томах. Заработанные деньги несколько облегчили существование, хотя все равно пришлось продать кое-какую мебель и переехать в более дешевую квартиру. У признанного писателя появилась еще одна возможность подзаработать: выступить с чтением своих рассказов.

Свои выступления в Киеве, Белой Церкви и Бердичеве он описывал, как некий «компот», обильно разбавленный разглагольствованиями о событиях. «Как признают люди, бог дал мне талант читать мои работы для публики – читая, я заставлял аудиторию покатываться от смеха, но в то же время вызывал не одну слезу и не один вздох над ужасно трагичной и очень комичной судьбой моих несчастных собратьев в российском гетто».

К выступлениям Шолом-Алейхема присоединился Марк Варшавский, поэт и исполнитель еврейских песен. Варшавский был адвокатом, писатель давно был с ним знаком и всячески поощрял его увлечение народной музыкой. В 1900 году вышел его сборник «Еврейские народные песни», теплое предисловие к которому написал Шолом-Алейхем. Многие песни, сочиненные Варшавским, считаются народными: такова песня «Ойфн припечек» («На припечке»), которая звучит в фильме Спилберга «Список Шиндлера».

В апреле 1903 года в Кишиневе при попустительстве властей произошел еврейский погром, в результате которого погибло 49 человек, около 600 было ранено, разрушено свыше 1500 домов. Шолом-Алейхем организовал выпуск сборника в помощь пострадавшим от погрома и обратился к Толстому, Чехову, Короленко с предложением принять участие в сборнике. Короленко прислал для перевода рассказ «Ночью», Чехов повинился, что сейчас из-за болезни ничего не пишет (он умер в следующем году), но разрешил взять что-нибудь из старого, Толстой охотно согласился и предложил три «восточных» рассказа. Кроме знаменитых русских писателей, в сборнике участвовали многие еврейские авторы, в том числе и сам составитель.

Позорно проигранная русско-японская война 1904 года способствовала росту в обществе настроений левого толка, захвативших и Шолом-Алейхема. Самым близким ему и уважаемым представителем левого движения был пролетарский писатель Максим Горький, о чем свидетельствует изменение облика автора Тевье и Менахема-Мендла: он отрастил волосы «под Горького» и стал носить «горьковскую» рубашку. Правда, вместо сапог, которые носил Горький, он предпочитал «буржуазные» лакированные штиблеты.

                                                                    

В поисках заработка Шолом-Алейхем обратился к драматургии и написал пьесу «Майер Шаланте» о еврейской семье, в которой дети, как и в «Тевье-молочнике», выбирают для себя различные жизненные пути. Пьеса была написана по-русски, поскольку еврейских театров в то время практически не было, но поставлена она была в апреле 1905 года в Варшаве по-польски под названием «Разбросанные и выброшенные». У автора не нашлось денег приехать из Киева в Варшаву на премьеру, и он попросил своего знакомого оценить прием пьесы зрителями. Узнав о бедственном положении драматурга, директор театра прислал деньги из собственного кармана, и автор попал на второе представление. После первого акта его забросали цветами, вызывали на сцену после каждого следующего акта, и полиция держала его в закрытой ложе полчаса после окончания спектакля, опасаясь толпы. В конце концов он ушел через боковой выход.

Последующие его пьесы имели меньший успех, да и сам он называл их, в том числе и первую пьесу, «больше фельетонами, чем пьесами».

17 октября 1905 года царь Николай II подписал манифест, который ограничивал единоличную власть императора и гарантировал соблюдение основных политических прав и свобод. Шолом-Алейхем был так обрадован событием, что провел весь вечер, сообщая своим киевским друзьям о «конституции», а на следующий день присоединился к массовому праздничному митингу, в котором левые лидеры призывали не останавливаться на достигнутом и добиваться окончательного свержения царизма. Митинг окружили войска и стали стрелять, 12 человек погибли.

Вечером того же дня по городу прошел слух о том, что в злополучном митинге принимали участие преимущественно евреи, что они оскверняли портреты царя, насмехались над христианами и побили или даже убили нескольких священников. И хулиганы, избивающие на улицах евреев, с самого начала кричали: «Вот тебе свобода, вот тебе конституция и революция». Погромы еврейских магазинов и квартир продолжались три дня, за которые только по официальным данным было убито 47 человек и ранено более 300. Было разграблено свыше 2000 еврейских домов, квартир, лавочек, магазинов и мастерских. 

Квартира Шолом-Алейхема осталась нетронутой: их славянин-повар выставил в окна иконы и православные кресты. Но Шолом-Алейхем был так потрясен погромами, видя в них крушение надежды на преобразование российского общества, что решил уехать с семьей в Америку и переждать там тяжелое время.

В декабре 1905 года Шолом-Алейхем распродал по дешевке имущество и отправился с семьей в дорогу. Путешествие оказалось не таким быстрым, как предполагалось: почти полгода семья пробыла во Львове, где, обрадованный теплым приемом, «чтец-декламатор» зарабатывал деньги на содержание семьи и билеты в Америку. Он даже делал вылазки с выступлениями по городам Румынии, в Париже и Лондоне. В апреле 1906 года его планы изменились, и семья обосновалась в Женеве на постоянное проживание: в Швейцарии дети могли получить хорошее образование, и оттуда легче было ездить в Штаты на заработки.

Первая «меркантильная» поездка началась уже в октябре того же года. Еще на борту парохода Шолом-Алейхему поступили предложения сотрудничества от еврейских газет Нью-Йорка. В порту его встретила восторженная толпа, кричавшая «Ура!» и скандировавшая «Шолом-Алейхем, Шолом-Алейхем!»

Затем последовали приемы у видных представителей еврейской общины Нью-Йорка, на одном из которых присутствовал Марк Твен (как известно, его зятем был выдающийся пианист и дирижер Осип Габрилович). Когда судья Верховного суда Нью-Йорка Самуил Гринбаум представил ему Шолом-Алейхема, назвав его «еврейским Марком Твеном», Твен учтиво ответил: «Скажите ему, что я – американский Шолом-Алейхем».

Уже первое выступление с чтением своих рассказов принесло ему свыше 1000 долларов, что по нынешнему курсу составляет 23 тысячи долларов. Однако его главной целью была постановка спектаклей по его пьесам, и он взялся за интенсивную работу: подъем в 8 часов утра, несколько минут на кофе, работа до 12 или 1 часа, короткий перерыв на обед и чтение газет, опять работа до 2 или 3 часов ночи. Он дорабатывал одновременно две свои старые пьесы «Негодяй, или Шмуэль Пастернак» и «Стемпеню, или Еврейские дочери», и премьеры их обеих состоялись в один день 8 февраля 1907 года. Высоко оценив оба спектакля, пресса писала, что «надежды, возлагавшиеся на Шолом-Алейхема, что он принесет новый дух в американский еврейский театр, полностью оправдались», и что «он открыл новый мир театральной публике».

Были, однако, и менее добрые рецензии, некоторые газеты писали, что теперь, когда появились новые современные авторы, Шолом-Алейхем несколько поблек. Во всяком случае, обе пьесы шли на сцене не более двух недель, и это свело до минимума его возможность и желание писать для театра. Он подрядился написать для одной из газет о событиях 1905 года, но платили за этот материал мало, хотя он работал очень тяжело: за два месяца написал пятьсот страниц. Свой американский опыт он считал провальным и стремился поскорее вернуться в Женеву в семью, или, как он говорил, «в свою республику».

В июне 1907 года Шолом-Алейхем оказался в Женеве, постаравшись убедить своих американских редакторов и потециальных нанимателей, что это просто визит для встречи с семьей, но на три года он арендовал этаж дома. (Семья была довольно шумной, и сосед из этажа под ними подал в суд, угрожая выселить; они наняли адвоката по фамилии Дрейфус и называли происходящее «Вторым делом Дрейфуса»).

Финансовые дела писателя оставались затруднительными: дети росли, росли и расходы. Хорошо еще, что продолжалось его сотрудничество с американскими газетами и журналами, хотя платили они весьма скудно. В том же 1907 году еврейский журнал “Amerikaner” начал публикацию повести «Мальчик Мотл» – одного из лучших произведений Шолома-Алейхема. В 1910 году повесть была переведена на русский язык под названием «Дети черты» и получила восторженный отзыв Максима Горького.

В августе 1907 года Шолом-Алейхем был членом американской делегации на Восьмом Сионистском Съезде в Гааге и свои впечатления описал следующим образом: «Все происходившее было таким сумбурным, что по сравнению с ним свадьба в Мазеповке казалась бы спокойным, хорошо организованным, упорядоченным сборищем».

Его попытка поставить на американской еврейской сцене свою новую пьесу «Клад» окончилась неудачей, не удалось даже опубликовать пьесу, и Шолом-Алейхем все больше склонялся к возвращению в Россию. Он помнил ужасы погрома, понимал опасности, которые могли ему грозить, но в России его понимают и ценят. «Страна Ивана, – писал он, – имя можно убрать, притягивает меня целый год. Не Иван, конечно, а еврейская литература, еврейский театр, еврейское общество – они зовут меня туда».

В мае 1908 года Шолом-Алейхема  пригласили в Варшаву читать свои рассказы, и он с удовольствием согласился, в частности, чтобы встретиться со своим старым другом Мордехаем Спектором, когда-то первым опубликовавшим истории Тевье. Следующие несколько месяцев он провел в поездках по большим и малым городам Польши и Белоруссии: «Пинск сошел с ума, – писал он Спектору, – весь Пинск эскортировал меня из театра домой, как жениха, с овацией».

График его выступлений был очень жестким, ему приходилось ездить ночными поездами, он часто простуживался и кашлял. В начале августа он выступал в Барановичах перед переполненным залом, зрители не хотели его отпускать, бледный и усталый, он снова и снова выходил на сцену. В гостинице перед сном он закашлялся кровью, кровь шла всю ночь. На следующий день врачи из Минска и Вильно определили острый легочный туберкулез.

Следующие семь недель Шолом-Алейхем провел в Барановичах в критическом состоянии. Жители города делали все, что могли, стараясь помочь ему: организовали добровольцев для круглосуточного дежурства в качестве медсестер и помощников и даже застелили соломой мостовую перед гостиницей, чтобы не нарушать его сон. Во всех синагогах звучали молитвы и псалмы за его здоровье, главный раввин Брест-Литовска, выдающийся исследователь и преподаватель талмудической литературы Хаим Соловейчик благословил его и написал, что он обязан выздороветь: он нужен евреям.

Шолом-Алейхем поправлялся, но выздоровление шло очень медленно. Врачи настаивали, чтобы он провел лето в «теплых краях», и лучшим местом для него была бы Итальянская Ривьера – узкая полоса побережья между Лигурийским морем и Альпами. Но для этого нужны были большие деньги, которых не было. Помог близкий друг семьи Моше Вейцман, младший брат будущего первого президента Израиля Хаима Вейцмана. Он организовал кампанию по празднованию в октябре 1908 года 25-летия творческой деятельности Шолом-Алейхема и направил в еврейские газеты всего мира приглашение участвовать в торжестве. Он сообщил, что писатель тяжело болен, для его лечения требуются деньги, и указал адрес банка для пожертвований. В кратчайшее время необходимая сумма была собрана, и Шолом-Алейхем отправился в Италию.

Он с семьей поселился в приморском курортном городке Нерви в доме, расположенном на краю выступающего в море утеса, и начал «жизнь, похожую на мечту»: строгий режим дня, ежедневные прогулки по берегу моря, питание свежими диетическими продуктами, сон под плеск морских волн. Во время болезни в Барановичах он очень похудел и сейчас не только восстановил свой вес, но за несколько недель пребывания в Нерви набрал еще пять килограммов. По этому поводу он шутил, что в таком темпе он может превратиться из писателя в диковинку, и даже сочинил рекламу в американском стиле: «Мировое чудо! Приходите! Смотрите! Приходите все! И изумляйтесь! ВЕЛИЧАЙШИЙ юморист мира! Вес 150 килограммов! – Шолом-Алейхем – Вход 1 доллар. Не проходите мимо! Сообщите вашим друзьям!»

Он выполнял все требования врачей, за исключением одного: не мог не писать, говорил, что это все равно, что запретить женщине смотреться в зеркало. Врачи не рекомендовали ему писать рукой, и он пытался некоторое время пользоваться подаренной ему пишущей машинкой с еврейским шрифтом, но скоро забросил ее и вернулся к своей привычке писать лежа в кровати карандашом на специальной дощечке собственной разработки. За время пребывания в Нерви Шолом-Алейхем начал работу над повестью «Песнь песней» и продолжением истории Тевье-молочника, в которой Тевье отправляется в Страну Израилеву.

25 октября 1908 года творческий юбилей Шолом-Алейхема отмечали по всему миру. В десятках городов читали его произведения и ставили спектакли по его пьесам. Сотни поздравительных телеграмм приходили в Нерви со всех концов земли. Местный почтальон оставлял у двери дома Шолом-Алейхема свою отяжелевшую сумку и просил вынуть из нее всю чужую почту, которой было немного.

Юбиляр был полон благодарности поздравившим его и поддержавшим финансово людям, было лишь одно обстоятельство, омрачавшее торжество: это событие он отмечал не в Киеве. Журналисту он говорил, что больше всего в жизни любит три вещи: газеты, молочную пищу и евреев; газеты он получает отовсюду и жадно их читает, молочных продуктов полно, а вот по евреям он скучает.

Но было еще радостное событие: юбилейный комитет в Варшаве выкупил у издателей все права на издание произведений Шолом-Алейхема и передал их писателю. Новый владелец подготовил к изданию юбилейное собрание сочинений, оно начало выходить в Варшаве и хорошо продавалось, так что к весне 1909 года Шолом-Алейхем почувствовал себя финансово более обеспеченным.

В середине мая он уехал из Нерви в Германию, в знаменитый санаторий Санкт-Блазиен, специализировавшийся на лечении легочного туберкулеза. «Все лечение, – писал он, – заключается в том, что там больные все время валяются. С утра до поздней ночи они лежат на воздухе, в лесу, можно только встать, чтобы поесть и сходить на прогулку. Плохо, что валяться приходится среди полуживых, кашляя и слушая, как другие кашляют еще хуже меня, потому что по крайней мере за свой кашель ответственен я».

Но пациент не тратил время зря – лежа в лесу или в постели, он продолжал писать, как научился в Нерви. В санатории Шолом-Алейхем написал несколько рассказов из «железнодорожного» цикла и приступил к работе над одним из самых своих знаменитых произведений – роману «Блуждающие звезды», о котором Илья Эренбург говорил: ««Я мало знаю произведений, в которых тема искусства и тема любви была бы так по-человечески, нежно, с печальной улыбкой выражена».

В конце лета Шолом-Алейхем вернулся в Швейцарию, но побыл там недолго: появились проблемы с сердцем, и врачи вернули его в Германию, в Баденвайлер, известный курорт с минеральными водами, где несколько лет тому назад провел последний месяц жизни Чехов.

Из Баденвайлера Шолом-Алейхем с семьей переехал в швейцарский город Монтрё – врачи уговаривали его провести зиму в Нерви, но он хотел отвыкнуть от мягкого итальянского климата, поскольку мечтал съездить в Россию.

Между тем, Россия гудела от судебного процесса над Менделем Бейлисом, обвинявшимся в ритуальном убийстве киевского мальчика Андрея Ющинского. Дело Бейлиса сопровождалось, с одной стороны, оголтелой антисемитской кампанией, а с другой – всероссийскими и мировыми общественными протестами, к которым присоединился и Шолом-Алейхем. Он писал: «Если и существуют ритуальные убийцы в мире, то это не те, кто были жертвами погромов, а те, кто учинил их. Как еще можно назвать деяния кишиневских и других погромщиков, если не ритуальные убийства?»

Побуждаемый делом Бейлиса, Шолом-Алейхем написал роман «Кровавая шутка» о русском и еврейском юношах, обменявшихся паспортами, и о том, сколько невзгод претерпел русский юноша с еврейским паспортом, в том числе и обвинение в ритуальном убийстве. Роман был закончен в январе 1913 года, еще до того, как Бейлиса оправдал суд присяжных, и стал сенсацией. Весть об оправдании Бейлиса пришла к писателю, когда он был в Берлине, и его радость была безмерной, он послал Бейлису несколько своих книг в надежде, что они помогут ему забыть о выпавших на его долю переживаниях.

К 1913 году здоровье Шолом-Алейхема настолько улучшилось, что врачи разрешили ему ездить, куда заблагорассудится. Ему очень хотелось побывать в России, но он опасался российской политической обстановки, связанной с делом Бейлиса, и российской зимы. Поэтому он предпочел выступить с чтением в Германии, Швейцарии, Бельгии и Франции, а зиму в последний раз провел в Нерви.

В апреле 1914 года Шолом-Алейхем все-таки попал в Россию, правда, не в любимый Киев, а в Варшаву, в которой читатели и почитатели горячо приветствовали знаменитого писателя. Он побывал с выступлениями в городах Польши, Прибалтики, Белоруссии, и, несмотря на то, что он настаивал на секретности своего прибытия, его встречали толпы с букетами цветов. Напряженность гастролей не обошлась безнаказанно: он приболел и некоторое время выздоравливал в Вильне. Он почти ничего не заработал, расходы оказались не меньше доходов, но, тем не менее, он получил очень важное для него напоминание, что его еще помнят и любят. Как оказалось, это была последняя поездка Шолом-Алейхема в Восточную Европу.

В начале лета 1914 года Шолом-Алейхем с семьей прибыл на расположенный на германском побережье Балтики курорт Альбек. Он планировал провести лето на снятой на сезон вилле, но планам осуществиться не удалось: 28 июля 1914 года началась Первая мировая война. Все российские подданные были объявлены «вражескими иностранцами, подлежащими интернированию на период войны», и Шолом-Алейхему с большим трудом удалось попасть в переполненный беженцами Копенгаген.

Копенгаген не был тем местом, в котором можно было остаться надолго. Российские деньги там не принимали, а Шолом-Алейхем оказался без подходящей для скандинавской зимы одежды, и его здоровье могло быть подорвано. Но главное – его удручало, что мир вокруг рушился, надежд на возвращение в Россию не осталось никаких, его еврейский мир с Касриловкой и Егупцем-Киевом был полем сражения между Россией и Германией. И он все больше подумывал о переезде в Америку.

Его отношение к Америке было противоречивым: он называл ее «страной доллара», поражался американскому мещанству, но высоко ценил ее способность быть «плавильным котлом», превращать иммигрантов в преданных патриотов, давая им в то же время возможность бережно хранить язык и юмор их прежней жизни.

Друзья писателя из еврейской общины Америки собрали деньги на проезд, и 19 ноября 1914 года Шолом-Алейхем отправился за океан. В санатории Копенгагена остался больной туберкулезом сын Миша и его сестра Эмма, заботившаяся о больном.

Встреча в Нью-Йорке была намного скромней, чем восемь лет назад, встречали только друзья и репортеры. На пресс-конференции репортер еврейской газеты задавал вопросы и сам на них отвечал, будучи уверенным, что знает, что ответит Шолом-Алейхем.

Менее через две недели после прибытия Шолом-Алейхем выступал в небольшом зале института Cooper Union. Вопреки сомнениям организаторов, зал оказался переполненным, и уже через три недели Шолом-Алейхем читал в огромном зале Carnegie Hall свою «Тысячу и одну ночь» о переживаниях евреев Восточной Европы во время Первой мировой войны. Заработанные за два выступления деньги позволили рассчитаться за переезд из Европы. С чтением рассказов из «Тысячи и одной ночи» Шолом-Алейхем выступал во многих городах Соединенных Штатов и Канады. Благодаря успеху выступлений, американские еврейские газеты захотели напечатать произведение писателя на своих страницах и предложили дальнейшее сотрудничество.

Шолом-Алейхем продолжал писать, он работал над продолжением американских приключений Мотла и написал свою, пожалуй, самую популярную пьесу «Крупный выигрыш», спектакли по которой под названием «200 тысяч» шли на сценах многих театров мира, но уже после смерти писателя. Понемногу он писал автобиографический роман «С ярмарки», оставшийся незавершенным.

Всей душой он желал, чтобы его дети Миша и Эмма приехали к нему в Америку, и даже послал им деньги на дорогу, но 11 сентября 1915 года 24-летний Миша умер от туберкулеза мозга. Получив телеграмму о смерти сына, отец, пытаясь утешить плачущую Ольгу, сказал ей: «Он к нам уже не вернется, скоро мы пойдем к нему». Вечером он закрылся в своем кабинете и написал завещание, начав его словами: «Мой старший сын Миша (Михаил) Рабинович умер, и с ним часть моей жизни ушла в могилу». Первый пункт завещания гласил:  «Где бы я ни умер, пусть меня похоронят не среди аристократов, знатных людей или богачей, а именно среди простых людей, рабочих, вместе с подлинным народом, так, чтобы памятник, который потом поставят на моей могиле, украсил скромные надгробия вокруг меня, а скромные могилы украсили бы мой памятник так же, как простой и честный народ при моей жизни был украшением своего народного писателя».

Зиму 1915 года  Шолом-Алейхем провел в городке Лейквуд (Lakewood), штат Нью-Джерси, зимнем курорте с большой ортодоксальной еврейской общиной. Этой зимой он часто болел, застарелый диабет начал действовать на почки, случались сердечные приступы. Во время одного из них он сказал врачу: «Я еще должен написать десять книг, десять важных книг, и не умру, пока не напишу их».

Но написать их ему не удалось. Шолом-Алейхем умер 13 мая 1916 года от уремии – почечной недостаточности. Его похоронили на кладбище Old Mount Carmel cemetery в Квинсе. В последний путь его провожали свыше ста тысяч нью-йоркцев, в день похорон были закрыты все еврейские предприятия города.

Ныне Шолом-Алейхем – самый популярный еврейский писатель. Его именем назван

ы улицы множества городов России и Украины, в нью-йоркском Бронксе есть комплекс домов Shalom Alecheim Houses. Имя писателя оказалось и в космосе: кратер на планете Меркурий назван в его честь. Памятники ему воздвигнуты в Киеве, Москве, Биробиджане и в израильской Нетании.

     Печальный еврейский юмор Шолом-Алейхема жив и поныне, ведь «Смеяться полезно. Врачи советуют смеяться», и «Давайте поговорим о более веселых вещах. Что слышно насчет холеры в Одессе?»


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 



 

Make a free website with Yola